Акулий король

Она понимала, что это глупо – ревновать к прошлому, но ничего не могла с собой поделать. Этот огонек разгорелся в ней по щелчку, и пусть она думала, что утаила его, но Донни все заметил по глазам – и остался доволен. Ему льстило, что она не хотела делить его ни с кем так же, как не делился ею он. Одна мысль о том, что Шарлиз могла уехать от него, теперь заставляла кровь вскипать в жилах. Донни впервые за долгие годы, с того дня, как в двадцать с лишним женился на Виадоре – своей второй супруге, – ощутил, что такое настоящая сицилийская верность. Чем дольше он находился возле Шарлиз, тем четче понимал, что он – страшный собственник. Он пытался урезонивать себя и сдерживать, но это чувство было сильнее, словно какое-то подсознательное, инстинктивное желание вытеснить из ее жизни всех, кто мог бы составить ему конкуренцию. Ведь он сознавал, что годы играют не на его стороне. Сейчас ему пятьдесят, и он все еще красив той матерой, эффектной зрелостью, которая делает его убийственно привлекательным для определенных ценительниц таких мужчин. Но через пять лет морщин на его лице будет больше, и он наберет еще вес, и его виски покроются густым серебром – а через десять лет ему станет шестьдесят, а Шарлиз – только тридцать три. Как она посмотрит на его лицо, на его тело? Захочет ли лечь с ним в одну постель? Он был не глуп и хорошо понимал, что в тридцатилетнем возрасте женщина только познает границы своей томной, прекрасной зрелости. Она молода, хочет жить и наслаждаться жизнью. Сможет ли он подарить ей ребенка? Он хотел бы от нее детей, но не сейчас: пока что она так молода, и ему не хочется бередить тот невинный, теплый свет в ней бременем материнства. Донни хорошо знал, что дети пусть и являются несомненным плодом любви, но саму любовь способны задушить на корню, если женщина окажется дьявольски уставшей, если семья ей будет в тягость, если она к ней будет не готова, а мужчина не проявит достаточно такта и мужества, чтобы помочь в воспитании детей, если не будет для нее прочной опорой. В себе он не сомневался, а за нее переживал. Она рано потеряла родителей, у нее была невеселая жизнь, и забирать ее из колледжа, чтобы тут же обрюхатить, он не желал. В конце концов, он сам мечтал провести сколько-то времени только наедине с ней, радуясь обществу любимой женщины и открывая перед ней все доступные прелести этого мира. Он хотел вложить в ее руки все, что бы она пожелала – в пределах разумного, конечно, – словно драгоценный жемчуг, нанизанный на четки, а уже потом, когда она захочет, подарить ей часть себя в любви и заботе, через дитя, их общий плод, их невыразимое признание близости друг другу.

После библиотеки они с Шарлиз спустились в кухню.

Обед у них был простым: они разогрели перцы, начиненные фаршем, нарезали свежайшего хлеба, привезенного в дом Донни поутру – это был, как всегда, комплимент от того пекаря, с которым Шарлиз теперь была знакома, – и, съев это и выпив немного кофе с сыром, оделись потеплее, чтобы прогуляться до озера. Шарлиз ободрилась: сидеть дома ей надоело, хотелось смены обстановки.

Закутавшись в пальто и взяв большой черный зонт из прихожей, дон и его возлюбленная спустились по тропинке между каштанов и, тесно прижавшись друг к другу под общим куполом, по которому накрапывал дождь, неторопливо беседуя, добрались до берега. Их окружала густая поросль и высокие старые деревья, образующие пролесок, кажущийся из-за непогоды и тумана угрюмым, но Шарлиз помнила, каким он был солнечным и прозрачным в погожий день. Пару сопровождала охрана, которая держалась на почтительном расстоянии, чтобы не мешать беседе и вообще дать столько приватности, сколько возможно. Впрочем, дон уже привык к тому, что его постоянно стерегут даже в собственном доме, так что не обращал на своих людей никакого внимания – а вот Шарлиз обратила, и в первое время от этого ей стало неуютно.

Донни расспрашивал ее о семье, о колледже, об увлечениях. Разговор тек плавно, нигде не задерживаясь. Никто из них не замолкал, не было никаких неловких пауз, а если возникала тишина, она казалась уютной, как бывает между двумя близкими людьми, которым хорошо друг с другом и помолчать. Донни и сам рассказывал о себе: немного, но вполне искренне, как чувствовала Шарлиз. Добравшись с ней по крутой, но удобно размеченной тропинке до берега и вдохнув грудью свежего, холодного воздуха с туманного Мичигана, простершегося от края до края горизонта, точно море, Донни запахнул Шарлиз воротник, обнял и прижал к себе, любуясь вместе с ней на воду.

– Как вокруг красиво, – восторженно сказала девушка. – Понимаю, почему ты здесь поселился. Такой воздух…

– В этом месте хочется жить, – улыбнулся Донни и добродушно прищурился.

Несмотря на то что он был значительно старше всех ее друзей и знакомых из прежней жизни, Шарлиз вдруг почувствовала, что он действительно полон нерушимой жажды жизни, такой сильной, что эта энергия в нем кипит и переливается через край. Она же и притягивает к нему остальных людей, заставляя подчиняться ему или сотрудничать с ним.

– Я сюда часто приходил с детьми, когда они были поменьше, а семья наша была побольше. В последнее время засел у себя в кабинете и носу наружу не кажу, а ведь какая глупость, не любоваться озером, когда вот оно, у тебя под боком.

– Ты говорил, у тебя есть младшие сыновья, – заметила Шарлиз.

Донни с улыбкой закивал и, не размыкая теплого объятия, неторопливо повел Шарлиз по речной гальке, смешанной на берегу с темным сырым песком. От него пахло рекой, водой, холодом и дождем, и Шарлиз навсегда запомнила это сочетание запахов как чистое счастье.

– Пол и Лука, – подтвердил Донни. – Ты скоро с ними познакомишься. Они вернутся из колледжа ко Дню благодарения: всего какой-то месяц, и семья ненадолго воссоединится. А я познакомлю тебя с ними. Мм, как тебе такое?

Шарлиз пожала плечами и откинула голову ему на плечо, заглядывая в лицо и любуясь им. В глазах ее было много любви и нежности. Она ловко маскировала за этими искренними чувствами свое тайное намерение, которое так хорошо продумала этим утром. Донни на ходу поцеловал ее в лоб, приласкал, пригладил темные густые волосы, переливающиеся на ладони, как шелк; обнявшись крепче, он и она продолжили прогулку.

– А старшая дочь?

Тут он немного посмурнел. На лицо набежала быстрая тень, которую, впрочем, он ловко отвел.

– Джулия уже взрослая, она живет в Италии, у нее свой дом.

– И своя семья?

– Увы, no. Она занимается заботами Семьи. Не уверен, что отношения вообще ей интересны – она настоящая imprenditrice

[41]