Страница 39 из 43
– Правда? – он положил ветки на прилавок, снял тёплую мантию, отряхнул от налипшего снега и аккуратно повесил на крючок. – Очень интересно, что же это?
– Пойдём, пойдём, – она взяла Луи за запястье и повела в гостиную. – Закрой глаза и вытяни руки вперёд.
Парень так и сделал, не переставая улыбаться – очень уж заразительным оказался её энтузиазм. Этьен схватила с кресла свитер и попробовала натянуть его на друга, начиная с рукавов, но из-за разницы в росте это выглядело весьма забавно. Луи, сообразив, что она пытается сделать, наклонился и тут же ощутил, как всё тело, словно невесомым облачком, окутало чем-то тёплым и мягким.
– Открывай! – девушка сияла, словно искорки на воде в солнечный день.
– Ух ты… – Луи провёл ладонью по рукаву. Пряжа оказалась пушистой, нежнейшей и очень приятной на ощупь. – Какой красивый. Спасибо!
В карих глазах промелькнуло нечто большее, чем простая благодарность, словно этот свитер оказался для него чем-то сокровенным и очень дорогим.
– Пожалуйста, – Этьен довольно обошла вокруг друга и деловито поправила спинку, опустив резинку пониже. – Немного великоват получился.
– Нет, мне нравится, – заверил Луи, с удовольствием кутаясь в обновку. – Люблю такие немного свободные вещи.
– Вот и отлично, – улыбнулась девушка, радуясь, что теперь ему станет немного теплее.
Кроме свитера Луи ожидал горячий обед, безупречный порядок и множество историй, которыми Этьен хотелось поделиться: о сове, желающей погреться и едва не угодившей в трубу; о получившихся и неудачных зельях; о том, как она зачиталась новой книгой, оказавшейся очень увлекательной и о многих других повседневных вещах. Луи с удовольствием слушал, не сводя с неё глаз и думая о том, что вот оно – счастье. Когда тебя ждут, заботятся, хотят делиться милыми мелочами.
Зимой темнело рано. Друзья привычно переместились поближе к камину. Этьен растянулась на шкуре с блокнотом, а Луи сидел в кресле, читая купленный в городе ежегодный вестник гильдии Аптекарей. Закончив с описанием очередного зелья, девушка подняла руку и поводила ею в воздухе, разглядывая причудливые тени на стене. Парень оторвался от книги, с интересом поглядев на силуэт, похожий на птичку.
– Когда Денье был маленьким, ему ужасно нравился театр теней, – улыбнулась Этьен. Птичка на стене, замахав крыльями, превратилась в распускающийся цветок.
– Я тоже любил играть с тенями в детстве, – Луи пересел на пол позади подруги и сложил из пальцев сложную фигуру. На стене появился большой медведь, а затем волк, воющий на луну.
– Здорово! – восхитилась Этьен и запрокинула голову назад, упёршись макушкой в его грудь. – Покажи, как сделал?
Чувствуя, как по телу пробежали мурашки от мимолётного прикосновения, Луи взял её маленькие ладошки в руки и помог сложить пальцы в правильную фигуру.
– Вот так, – с улыбкой сказал он. – А теперь немного согни указательный палец, а затем выпрями.
На стене послушно завыл, задрав голову, волчок поменьше. Этьен радостно рассмеялась, наполняя сердце парня теплом. Они продолжили вместе, разыграв настоящую сказку, полную лесных жителей и диковинных существ, на ходу придумывая сюжет и ощущая себя счастливыми, как в детстве.
***
Поутру Луи на удивление проснулся первым. В гостиной было непривычно тихо и темно – тусклое, далёкое солнце не торопилось подниматься из холодных объятий сугробов. Он подкинул поленьев в камин, накинул мантию и вышел во двор. Всю ночь, не переставая, валил снег, и теперь требовалось расчистить крыльцо, чтобы не оказаться запертыми до оттепели. Он управился довольно быстро, приготовил на завтрак любимые Этьен тончайшие, румяные блинчики и заварил чаю. Солнце лениво и неспешно поднялось, проникло через замёрзшие окна, расчертив пол гостиной маленькими бледно-жёлтыми квадратами. Луи задумчиво поглядел на часы и нахмурился. Неприятное предчувствие заставило сердце пропустить удар, а затем, пытаясь наверстать упущенное, принялось колотиться с удвоенной силой.
Парень поднялся по лестнице, постучал в дверь спальни и услышал тихое, едва различимое «войди». Этьен лежала на полу, подтянув колени к груди. Маленькая и беззащитная, словно крохотный котёнок, выброшенный на улицу жестоким хозяином. Луи в одну секунду оказался рядом. Убрал с лица влажные пряди волос, увидел, как она стискивает зубы.
– Голова? – испуганно спросил он и девушка кивнула. – Я принесу лечебный настой.
– Не надо, – Этьен махнула пальцами куда-то в сторону тумбочки и Луи заметил флакон с капелькой бледно-розовой жидкости на дне. Рядом лежала ещё одна пустая пробирка – зелье от головной боли.
– Ты выпила оба? – ужаснулся Луи. – Целиком?
Этьен слабо кивнула.
– И это не помогло… – с отчаянием сказал он.
Луи бережно поднял девушку и переместился вместе с ней на кровать. Хотел переложить поудобнее, но Этьен взяла его руку и доверчиво прижалась лбом к ладони. Его пальцы всегда были прохладными, а теперь, от волнения, и вовсе стали холодными, словно лёд, облегчая жгучую, пульсирующую боль.
– Хорошо… – тихо прошептала она. – Не уходи.
– Никогда. Ни за что, – Луи обнимал её, прижимая к себе, гладил по волосам и пылающему личику. Он отдал бы всё, чтобы Этьен стало лучше, но ничем не мог помочь. Парень чувствовал себя совершенно бесполезным и от этого хотелось плакать. Душу разрывало на части.
– Я боюсь спать. Это всегда случается после снов, – губы Этьен дрогнули.
– Не бойся. Я буду рядом, – пообещал Луи, баюкая её, словно дитя.
***
Над далёкими заснеженными горами, в тёмных, непроглядных, дремучих лесах, над бескрайним океаном летали, метаясь и не находя покоя, чёрные бабочки – всё, что осталось от израненной души. Это были даже не части, скорее обрывки, эхо тени, наполненные болью и бесконечным страданием. Они были везде и нигде одновременно, отчаянно пытались стать вновь целыми, обрести покой, но никак не могли получить желаемое.
Сотни беспросветных лет длилась безумная пытка, прежде, чем что-то выдернуло частичку души из забвения. Чья-то безудержная, бурлящая, клубящаяся разноцветными нитями энергия отыскала его и забрала с собой. Она манила, привлекала, обещала долгожданное избавление. Он или то, что от него осталось, тянулся к её живительному свету. И вдруг всё померкло.
Помнить было сложно. Обрывки былой памяти кружили в рваном хороводе, закручивались в калейдоскоп без единой возможности осознать себя и понять, к чему он стремился.