Дорогой из иллюзий

Парень даже не успел закричать. Телекинетическое поле Пятого сработало как промышленный компактор для мусора. За долю секунды человеческое тело просто смяло, спрессовало в уродливый, сочащийся кровью мясной ком. Темно-бордовая лужа медленно поползла по белому мрамору.

Двадцать Восьмой даже не моргнул. Он спокойно затянулся, глядя на результат.

В зале стояла гробовая, звенящая тишина. Никто не смел даже пошевелиться. Люди с ужасом смотрели на кровавое пятно и на спокойного, расслабленного лидера с сигаретой в зубах.

— Уберите этот мусор, — бархатно скомандовал скиталец дежурному патрулю. — Пол вымыть. Девчонке из прачечной выдать двойной паек на месяц и налить рому за счет заведения.

Он развернулся и неспешно пошел обратно к лестнице, кивнув стоявшему у колонок диджею.

— Чего застыли? Включайте музыку. Праздник продолжается.

Из динамиков снова ударили хриплые гитарные аккорды. Рынок медленно, с неохотой начал оживать, но теперь каждый человек в этом зале усвоил урок навсегда. Насилие и беспредел остались в мертвом мире снаружи. А здесь, в тепле и свете новой империи, был только один абсолютный, жестокий и непререкаемый закон. И звали его Двадцать Восьмой.

Северная граница Манхэттена тонула в радиоактивной пурге. Ледяной ветер с Гудзона швырял в лица людей колючую снежную крошку пополам с серым пеплом. Но здесь, на краю замерзшего острова, ни на секунду не затихала грандиозная стройка.

Воздух с оглушительным, хлестким треском лопнул, обдав присутствующих запахом грозы и перегретого металла.

Из сизой, пульсирующей воронки прямо на расчищенный асфальт с чудовищным грохотом рухнула гигантская железобетонная плита. Следом, пробивая остатки портала, вывалилась связка толстых стальных двутавров.

Двадцать Восьмой сидел на капоте заведенной «Барракуды», тяжело дыша. Брюнет небрежно стер кровь из-под носа тыльной стороной перчатки, сделал глубокую затяжку яблочным «Чапманом» и кивнул в сторону свежего стройматериала.

— Твой выход, инструмент. Грузи.

Пятый, застывший посреди снегопада в своем вечном перепачканном костюме, плавно вскинул руки. Стеклянные, пустые глаза биоробота неотрывно смотрели на многотонную бетонную глыбу.

Раздался низкий, вибрирующий гул. Огромная плита мягко оторвалась от земли, стряхивая снег, и поплыла в воздух. Бывший бог корпоративного мира аккуратно, с точностью до миллиметра, уложил ее поверх предыдущего блока, образуя идеальный стык на высоте пятнадцати метров.

Кросс, стоявший рядом с командирским джипом, поправил повязку на глазу и покачал головой.

— До сих пор поверить не могу, — прохрипел ветеран, кутаясь в тяжелую армейскую куртку. — Если бы я загнал сюда тысячу своих лучших инженеров с кранами, мы бы строили этот участок год. И угробили бы половину личного состава на морозе. А твой… ручной зомби укладывает по двести блоков за смену.

— Вот поэтому мы и не платим инженерам, Кросс, — хмыкнул Вегас, выходя из теплого салона машины. Дипломат зябко поднял воротник кашемирового пальто и протянул скитальцу фляжку. — Держи, брат. Отличный бурбон, помогает от мигрени.

Юноша благодарно кивнул, отвинтил крышку и сделал долгий, обжигающий глоток. Алкоголь огнем прокатился по пищеводу, слегка приглушая адскую пульсацию в висках.

— Двадцать метров в высоту, пять в толщину, — авантюрист обвел взглядом циклопическую стену, перегородившую северный подход к острову. — Никакая бронетехника с материка не пробьет. И ни одна стая мутантов не перепрыгнет. Мы превратили этот кусок земли в неприступный сейф.

— И потратили на это почти все ресурсы, которые ты натаскал из другого мира, — резонно заметил переговорщик, пряча флягу обратно. — Ты уже неделю из порталов не вылезаешь. Посмотри на себя, тебя штормит от истощения.

— Всё под контролем, дипломат, — Двадцать Восьмой криво, хищно усмехнулся, хотя под глазами залегли глубокие черные тени. — Монолит почти готов. Еще пара шлюзов, сторожевые башни, и мы сможем спать спокойно.

Рация на плече Кросса коротко зашипела.

— Командир! — донесся искаженный помехами голос патрульного. — На льду за мостом движение. Человек тридцать. Оборванцы. Машут белыми тряпками, просятся внутрь. Говорят, слышали про горячую воду.

Ветеран вопросительно посмотрел на босса.

— Гони в шею, — лениво бросил пришелец, спрыгивая с капота. — Лимит благотворительности исчерпан. Мы не ночлежка для дикарей. Если хотят жить в Эдеме, пусть сначала докажут, что могут держать оружие и подчиняться.

— Понял, — Кросс нажал кнопку тангенты. — Предупредительный в воздух. Если не развернутся — огонь на поражение.

Двадцать Восьмой размял затекшие плечи. Мышцы гудели, пространственные прыжки выжимали досуха, требуя отдыха.

— Ладно. На сегодня стройка закончена, — юноша бросил окурок в снег. — Пятого оставьте здесь, пусть замазывает швы остатками цемента. Завтра доделаем ворота. Я еду домой.

Спустя полчаса тяжелые двери пентхауса бесшумно скользнули в стороны, отсекая гул генераторов.

Внутри царил густой, дурманящий полумрак. Воздух был пропитан запахом сандала, ванили и дорогого рома. В огромном каменном камине жарко трещали березовые поленья. Из колонок лилась тягучая, хрустальная неоклассика — Людовико Эйнауди заполнял пространство мягкими клавишными переборами.

Скиталец сбросил промерзшую куртку прямо на пол, следом полетели ботинки и портупея.

На огромной кровати, в ворохе темно-бордовых шелковых простыней, его ждали. Две девушки — пепельная блондинка и знойная мулатка — лениво переговаривались, попивая вино из хрустальных бокалов. Увидев хозяина, они мгновенно отставили напитки и грациозно подались вперед.

Контраст между ледяным адом стройки и этим раскаленным, пульсирующим оазисом всегда действовал на лидера безотказно.

Он молча подошел к кровати и рухнул на шелк, раскинув руки. Мышцы горели от напряжения.

Прохладные женские ладони скользнули по груди, плечам и животу. Мулатка мягко оседлала его бедра, умело разминая забитые мышцы, пока блондинка прижалась сбоку, покрывая легкими, дразнящими поцелуями шею и ключицы.

— Ты пахнешь морозом и железом, — низко, с хрипотцой прошептала зеленоглазая девушка, проведя языком по его пульсирующей венке.

— А ты пахнешь так, как должна пахнуть моя идеальная ночь, — выдохнул Двадцать Восьмой, зарываясь пальцами в ее густые волосы.