Дорогой из иллюзий

Он кивнул на Кросса, вышедшего из душевой. Ветеран был красным от кипятка, а его единственный глаз горел фанатичным огнем. Если бы сейчас поступил приказ штурмовать ад с голыми руками, этот мужик прыгнул бы в лаву не задумываясь.

— Они больше не просто твоя армия, Двадцать Восьмой, — констатировал дипломат. — Ты для них бог. Единственный, кто способен дать тепло в этом вымерзшем склепе.

Авантюрист сделал последнюю затяжку, метким щелчком отправив окурок в темноту. Лицо оставалось непроницаемым, но внутри, за ребрами, разливалось холодное, пьянящее чувство абсолютной власти. Той самой власти, которая строится не на страхе перед винтовкой, а на слепой, животной преданности.

— Пусть молятся, дипломат, — бархатный голос легко перекрыл гул генераторов, а губы коснулись хрусталя. — Нам предстоит много работы. Эдем сам себя не построит, а я предпочитаю, чтобы мои строители хорошо пахли. Иди, скажи парням, чтоб накрывали на стол в кабинете. Сегодня вечером играем в покер. И я хочу, чтобы ром был таким же горячим, как эта вода.

Тяжелый хрусталь рокса с мелодичным звоном опустился на зеленое сукно покерного стола. В кабинете штаба густо пахло выдержанным карибским ромом, дорогим табаком и той специфической, расслабленной властью, которую могут позволить себе только абсолютные победители.

В углу тихо шуршал старинный проигрыватель. Виниловая игла скользила по дорожкам, наполняя бронированную комнату меланхоличным саксофоном Майлза Дэвиса.

Вегас, ослабив узел галстука, ловко перетасовал колоду. Пальцы бывшего пиарщика порхали над картами с проворством портового каталы.

— Твой ход, командир, — усмехнулся дипломат, сдвигая в центр стола стопку тяжелых золотых монет. Валюта старого мира, добытая из вскрытых банковских хранилищ, приятно тяжелила руку и звенела куда благороднее ржавых крышек или гильз.

Двадцать Восьмой вальяжно развалился в кожаном кресле. Юноша сделал глубокую затяжку яблочным «Чапманом», выпустил струю дыма в потолок и небрежно бросил поверх ставки Вегаса еще три золотых кругляша.

— Поднимаю. Что там по соседям? — голос лидера звучал бархатно и лениво.

Переговорщик хмыкнул, сбросил одну карту и потянулся к колоде.

— Карта меняется, брат. Наш свет и горячая вода навели шороху по всему острову. Слухи расходятся быстрее радиации. Всякая мелочь, вроде туннельных крыс из метро или бауэрской шпаны, уже пакует манатки и стягивается к нашему периметру. Скулят, просят защиты. Кросс их фильтрует на блокпостах: кто покрепче — в строй, больных и гнилых — гонит обратно на мороз. Но есть ребята посерьезнее.

Вегас сделал глоток рома, смакуя обжигающую жидкость.

— В Челси, на старых пирсах, окопались механики. Называют себя «Профсоюз». Держат под собой склады, уцелевшие гаражи, генераторы. Барыжат запчастями, горючим, перебирают движки для тех, кто может платить. Сидят тихо, на рожон не лезут, но и под нас ложиться не хотят. Возомнили себя, мать их, независимой индустриальной республикой.

Скиталец приподнял бровь, разглядывая свои карты. В его руках был идеальный червовый флеш.

— Запчасти — это всегда вовремя. Моей Ласточке как раз нужны новые суппорта и пара мелочей по подвеске. Думаю, «Профсоюзу» пора узнать, что за независимость в этом городе нужно платить.

— Отправим Кросса с пехотой? Раскатаем их гаражи? — деловито уточнил Вегас, постукивая пальцами по сукну.

— Обойдемся без штурма. Не хочу товар попортить, — Двадцать Восьмой хищно улыбнулся и перевернул карты. — Завтра прокатимся к ним вдвоем. Вскрываемся.

Вегас выругался сквозь зубы, швырнув на стол свои две пары, и откинулся на спинку кресла.

— Дьявол… Забирай. Ты либо мои мысли читаешь, либо этот твой пространственный фокус работает даже с колодой.

— Чистое везение, дипломат. И умение читать лица, — брюнет сгреб золото в кожаный мешочек, допил свой ром и плавно поднялся. — Ладно. Оставляю империю на тебя. Завтра утром жду у гаража.

Выйдя из бронированного бункера, авантюрист миновал несколько постов охраны. Вытянувшиеся по струнке бойцы немедленно отдавали ему честь. Шагнув в восстановленную кабину лифта, он нажал верхнюю кнопку. Мощные генераторы легко потащили клеть на самые верхние, уцелевшие этажи небоскреба.

Здесь, на вершине мертвого мира, находилась его личная резиденция. Пентхаус.

Тяжелые двери разъехались в стороны. В нос тут же ударил тонкий аромат ванили, дорогих благовоний и дурманящий запах разгоряченного женского тела.

В огромном помещении царил мягкий полумрак, разгоняемый лишь пламенем настоящего камина и парой торшеров. За гигантскими панорамными окнами бесновалась радиоактивная пурга. Ледяной ветер швырял горсти колючего снега в стекло, но внутри было невыносимо жарко. Этот контраст мертвой зимы снаружи и пульсирующей жизни внутри заводил Двадцать Восьмого сильнее любого алкоголя.

На колоссальных размеров кровати, застеленной темно-бордовыми шелковыми простынями, его ждали.

Две девушки. Месяц назад он вытащил их из грязной клетки в подвале у людоедов, где они дожидались своей очереди на разделку. Тогда они были похожи на изломанных, забитых зверьков. Теперь, отмытые, откормленные и познавшие роскошь, о которой в этом аду никто даже не мечтал, они расцвели.

Одна — пепельная блондинка с хищным прищуром зеленых глаз, вторая — мулатка с густыми смоляными кудрями. На их коже всё еще виднелись тонкие белесые шрамы старого мира, но это лишь придавало им первобытной, дикой эстетики.

Заметив хозяина, блондинка грациозно потянулась, словно сытая кошка. Глянцевый шелк соскользнул, обнажая идеальные изгибы бедер.

— Мы заждались, — её голос был низким, с легкой хрипотцой.

Скиталец медленно расстегнул ремень, сбрасывая тяжелую кобуру с оружием на пушистый ковер. Затем полетела футболка. Отблески пламени заиграли на его литых, покрытых шрамами мышцах.

Он не стал ничего говорить. Слова здесь были лишними.

Кровать скрипнула, принимая его вес. Девушки подались навстречу одновременно, словно единый, извивающийся организм. Горячие ладони скользнули по его груди, а губы мулатки жадно припали к его шее, оставляя влажный след.

Двадцать Восьмой властно перехватил блондинку за талию, притягивая к себе, и впился в её губы жестким, глубоким поцелуем. Воздух в пентхаусе мгновенно раскалился. Шелк простыней сминался под переплетенными телами. Стоны тонули в треске горящих поленьев и вое вьюги за стеклом.