Дорогой из иллюзий

— Обстановка такая, брат, что мне становится скучно жить, — театрально вздохнул дипломат, становясь рядом у парапета. — Северный и Южный сектора зачищены полностью. Гнезда поверхностных мутантов выжжены напалмом. Кросс натаскал из бывших мародеров таких цепных псов, что они теперь боятся плюнуть мимо урны, не то что нарушить устав.

— Что с «Железными Черепами» из Куинса?

Вегас сделал изящный глоток кофе и самодовольно оскалился, демонстрируя шрам на щеке.

— О, эти парни пытались качать права. Выкатили на мост пару забронированных мусоровозов с пулеметами и заявили, что Манхэттен будет платить им дань за нефть. Я даже не стал просить тебя о помощи, командир. Мы просто выставили на набережной пару тех крупнокалиберных снайперских винтовок, что ты притащил в последней партии. Змей лично пробил двигатель их флагмана с полутора километров. После этого они очень быстро поняли, что дипломатия — это искусство возможного.

— И каков итог? — синие глаза авантюриста хищно блеснули.

— Итог? Они присягнули нам на верность. Теперь они охраняют топливные резервуары по ту сторону реки и поставляют горючее по графику в обмен на фильтры для воды и медикаменты. Их главарь даже сбрил свой ирокез в знак уважения.

Двадцать Восьмой удовлетворенно кивнул, глядя на сверкающий огнями Бруклинский мост, который теперь стал главной логистической артерией его империи. Там, на въезде, высился укрепленный блокпост с мощными прожекторами и бетонными заграждениями.

— Ты проделал колоссальную работу, дипломат. Мы вернули этому городу пульс.

— Это всё твои игрушки, брат, — Вегас обвел рукой панораму оживающего Манхэттена. — Ты дал нам еду, стволы и тепло. Люди здесь забыли, каково это — ложиться спать и не бояться, что ночью тебе перережут глотку за банку тушенки. К нам начали стекаться выжившие из соседних штатов. Услышали, что на острове появилась цивилизация. Кросс жестко фильтрует беженцев: больных в карантин, крепких — на стройку или в новобранцы.

Юноша задумчиво смотрел на неоновую вывеску старого отеля, которую инженеры сумели запитать от генераторов. Огромные красные буквы светились сквозь падающий снег, создавая атмосферу нуарного, но безумно красивого ретрофутуризма.

Это был идеальный контраст с его родным миром. Там, в высокотехнологичной реальности Корпорации, он прятался по подворотням, восстанавливал старую машину в пропахшем краской гараже и медленно травил Пятого, действуя как призрак. Там он был разрушителем, вытачивающим клинок для мести.

А здесь… Здесь он был архитектором абсолютной власти. Он строил новый мир на руинах старого, превращая пепел в золото.

— Знаешь, что самое забавное? — тихо произнес Двадцать Восьмой, стряхивая снежинки с рукава своей куртки. — Когда я впервые оказался здесь, я ненавидел этот город. Сплошная грязь, радиация и отчаяние. А сейчас… сейчас я смотрю на эти огни, на патрули, на расчищенные улицы, и понимаю одну простую вещь.

— Какую же? — поинтересовался переговорщик, доставая из кармана серебряный портсигар.

Авантюрист допил свой кофе, смял картонный стаканчик и метким броском отправил его в урну у двери. На его лице играла та самая обворожительная, пробирающая до мурашек улыбка человека, который держит в руках ключи от всех дверей мироздания.

— Понимаю, что мне чертовски идет роль императора.

Вегас расхохотался — искренне, раскатисто, выпуская в морозное небо облако табачного дыма.

— Да здравствует король, брат. Да здравствует король. Пойдем вниз, в штаб. Я нашел в одном из уцелевших банковских хранилищ бутылку шестидесятилетнего скотча и коробку настоящих кубинских сигар. Надо же как-то отметить присоединение Куинса к нашей маленькой, скромной монархии.

Штаб-квартира нового владыки Манхэттена располагалась глубоко в бронированных подвалах под бывшим собором. Когда-то здесь хранились церковные архивы, но теперь это место превратилось в эпицентр возрождающейся цивилизации.

В кабинете царил мягкий, теплый полумрак, разгоняемый светом нескольких настольных ламп с зелеными абажурами. Толстые ковры скрадывали шаги, а тяжелые дубовые панели на стенах надежно отсекали любые звуки морозного, радиоактивного мира снаружи.

Тихий шорох иглы, коснувшейся виниловой дорожки, заставил время замедлить свой бег.

Спустя секунду комнату наполнил мягкий, бархатистый и пронзительно-меланхоличный голос саксофона Джона Колтрейна. Джаз лился неспешно, словно жидкий мед, заполняя каждую трещину в израненных душах присутствующих.

Вегас отошел от старинного проигрывателя, любовно погладив полированное дерево его корпуса. Переговорщик сбросил кашемировое пальто, оставшись в строгой темной водолазке, подчеркивающей поджарую, жилистую фигуру.

— Удивительная вещь — музыка, — задумчиво произнес дипломат, подходя к массивному столу. — Мир сгорел, цивилизация превратилась в радиоактивную пыль, а этот парень с саксофоном всё еще жив. Он заперт в куске пластика, но его голос звучит так, будто за окном всё еще двадцатый век.

На столе ждала своей участи пузатая бутылка «Macallan» шестидесятилетней выдержки и хьюмидор из красного дерева.

Двадцать Восьмой сидел в глубоком кожаном кресле, вытянув ноги к электрическому камину. Сменив тактическую одежду на удобный темный свитер, пришелец выглядел расслабленным, но эта расслабленность была сродни грации отдыхающего леопарда. Его синие глаза внимательно наблюдали за плавными движениями собеседника.

Вегас откупорил бутылку. Благородный, густой аромат дубовой бочки, торфа и сухофруктов смешался с запахом озона, который всегда незримо следовал за авантюристом. Тяжелый хрусталь рокса мелодично звякнул, принимая в себя янтарную жидкость.

— Держи, брат. Настоящая жидкая история, — дипломат протянул бокал скитальцу, а затем открыл хьюмидор. — И к этому полагается только лучшее. «Cohiba». Плотная скрутка, лист к листу.

Спустя минуту кончики сигар заалели вишневым светом. Густой, сизый дым медленно поплыл под потолок, смешиваясь с джазовыми аккордами. Двадцать Восьмой сделал глоток скотча, позволив обжигающей, маслянистой волне прокатиться по горлу. Алкоголь был безупречен.

— Ты отлично справляешься с ролью ценителя прекрасного, дипломат, — усмехнулся юноша, стряхивая пепел в массивную пепельницу. — Но я ведь вижу, как ты смотришь на этот мир. Ты не просто выживаешь в нем. Ты пытаешься его перекроить. Кем ты был, Вегас, до того, как небеса упали на землю?