Дорогой из иллюзий

Глава 14

Мерцающий экран тактического планшета отбрасывал на кирпичную стену гаража зеленоватые блики. Двадцать Восьмой стоял у верстака, насухо вытирая промасленные руки куском грубой ветоши, и с холодным удовлетворением наблюдал за медленно ползущей вверх шкалой.

Ассимиляция нейросети: 42 %… 43 %…

Пятый оказался удивительно дисциплинированным потребителем. Никаких сбоев в графике. Телекинетик поглощал ледниковую воду с жадностью человека, дорвавшегося до источника вечной молодости, совершенно не подозревая, что с каждым новым глотком собственноручно затягивает удавку на своей шее. Наниты работали безупречно: микроскопические машины уже оплели лобные доли и сейчас планомерно вгрызались в моторную кору, заменяя синапсы Пятого своими собственными реле подчинения.

— Пей до дна, ублюдок, — тихо усмехнулся брюнет, отбрасывая ветошь и гася экран планшета. — Тебе понадобится очень много жидкости, когда ты поймешь, что твой разум больше тебе не принадлежит.

Оставив цифровой мир, авантюрист вернулся к реальности из плоти, пота и железа.

На краю верстака покоился массивный, потертый на углах кассетный магнитофон — чудом уцелевший реликт ушедшей эпохи, который юноша притащил с одной из барахолок. Он нажал на тугую пластиковую клавишу. С громким щелчком откинулась крышка деки. Загнав внутрь затертую кассету, скиталец с силой вдавил кнопку «Play».

Динамики глухо зашипели, проглатывая магнитную ленту, а затем гараж разорвал хлесткий, грязный аккорд акустической гитары. И следом ударил голос. Первобытный, рычащий, прокуренный до самого основания, пропитанный асфальтом и дешевым алкоголем вокал Константина Ступина.

Ступа пел так, словно выплевывал куски собственной души на сырой тротуар. В этом звуке не было ни капли корпоративного лоска, ни грамма синтетической фальши. Только чистая, неприкрытая, звенящая боль и ярость. Идеальный, первозданный саундтрек для воскрешения мертвецов.

Двадцать Восьмой подошел к остову своей Ласточки, натягивая защитные очки.

Под аккомпанемент хриплого надрыва из динамиков он взял в руки шлифовальную машинку. Визг абразивного диска, яростно вгрызающегося в металл, слился с акустическим боем гитары в единую, оглушительную симфонию разрушения и созидания.

Сноп ослепительных искр окатил его тяжелые ботинки. Парень методично, миллиметр за миллиметром, зачищал свежие сварочные швы на новых задних крыльях «Барракуды». Под его уверенными руками грубый, шершавый металл обретал плавные, хищные формы. Он работал на одних инстинктах, позволяя телу двигаться в ритме рваных аккордов, отсекая всё лишнее, как скульптор, отсекающий куски от мраморной глыбы.

«Смерть, как и жизнь, не имеет значения…»

— хрипел магнитофон, перекрывая визг болгарки.

— Золотые слова, Костя, — сквозь зубы процедил Двадцать Восьмой, выключая инструмент и сдувая горячую металлическую стружку с идеального шва.

Отложив болгарку, он взял банку с кислотным грунтом и тяжелый краскопульт. Воздух мгновенно наполнился едким, резким запахом химии. Мститель плавно, с грацией хищника, двигался вдоль кузова, нанося ровный, матовый слой защиты на обнаженную сталь. Ржавый скелет на глазах превращался в монолитную, готовую к перерождению конструкцию.

С каждой зачищенной деталью, с каждым новым слоем грунтовки Ласточка оживала. Она словно впитывала в себя ярость своего хозяина, этот надрывный голос из колонок и тяжелую ауру полутемного гаража. Это больше не был просто автомобиль. Это был снаряд огромного калибра, который Двадцать Восьмой кропотливо вытачивал для единственного, фатального выстрела прямо в сердце Корпорации.

Где-то там, в стерильной и сияющей башне, шкала заражения продолжала свой невидимый, но неумолимый рост. А здесь, в пропахшем растворителем боксе, под рычание Ступы рождался зверь из стали. Время безоговорочно работало на пришельца. И с каждым вкрученным болтом, с каждой каплей нанитов в крови телекинетика, песочные часы Корпорации стремительно пустели.

Запах машинного масла и свежей грунтовки в гараже временно отступил, капитулировав перед густым, пряным ароматом жареного чеснока и зиры.

В углу просторного бокса, там, где Двадцать Восьмой обустроил себе импровизированную жилую зону с диваном и походной газовой плиткой, разворачивался кулинарный процесс. Авантюрист стоял у шипящей чугунной сковороды, ловко орудуя деревянной лопаткой.

Старый кассетный магнитофон, перенесенный с верстака поближе к импровизированной кухне, хрипло щелкнул лентопротяжным механизмом. Из динамиков ударили грязные, нарочито небрежные гитарные аккорды. А следом гараж заполнил тягучий, монотонный и пронзительно-отчаянный голос Егора Летова.

«А моя судьба захотела на покой… Я обещал ей не участвовать в военной игре…»

— Золотые слова, Егорушка, — усмехнулся Двадцать Восьмой, забрасывая в шкварчащее оливковое масло горсть мелко нарезанного сладкого перца и лука. — Но иногда игра сама стучится в твои двери. И тогда приходится доставать козыри.

Шакшука была блюдом простым, но требовавшим правильного ритма — как и сборка хорошего мотора. Овощи покрылись золотистой корочкой, и в сковороду полетела густая, рубиновая масса перетертых томатов. Сок громко зашипел, окутывая плиту облаком пара. Юноша щедро сыпанул сверху копченой паприки, добавил щепотку кайенского перца для злой остроты и убавил огонь, позволяя красному вареву густо забулькать.

Пока основа для шакшуки томилась, взгляд синих глаз скользнул к центру гаража, где под яркими светодиодными лампами покоился идеально загрунтованный, матово-серый кузов «Барракуды».

Мститель оперся бедром о столешницу, скрестив руки на груди. Металл был выровнен до микронной точности, швы зачищены, ржавчина выжжена. Наставало время принимать решения, которые определят характер возрожденного зверя.

Цвет. Прежняя Ласточка была матово-черной, как тактический бомбардировщик. Скрытная, утилитарная, сливающаяся с тенями. Но теперь он не собирался прятаться. Ему хотелось чего-то более глубокого и зловещего.

«Абсолютный, жидкий глянец, — задумчиво протянул про себя Двадцать Восьмой, прислушиваясь к монотонному ритму песни. — Черный, как сама пустота между мирами. Но с двойным дном. Если добавить в базу самую мелкую, рубиновую крошку перламутра… Под дневным светом она будет казаться черной дырой, но стоит неоновым вывескам или лучам фонарей скользнуть по крыльям, как из-под глянца полыхнет кроваво-красная искра».