Дорогой из иллюзий

Переговорщик промывал его ссадины чистым спиртом, зашивал глубокие порезы от когтей мутантов, ругаясь сквозь зубы на чем свет стоит. Он снял с парня изодранный, пропитанный кровью и копотью белый плащ и бережно отчистил его, насколько это было возможно, повесив сушиться возле печки.

По вечерам, когда ветер снаружи завывал особенно тоскливо, Вегас садился рядом, раскуривал самокрутку и начинал говорить. Он не ждал ответов. Он просто заполнял звенящую тишину, чтобы не дать пришельцу окончательно утонуть в собственном безумии.

— Знаешь, Двадцать Восьмой, этот мир — та еще стерва, — философски тянул переговорщик, пуская в потолок сизый дым. — Он отбирает всё. Ты думаешь, что построил крепость, нашел друзей, наладил схему. А потом — щелк! — и у тебя на руках только пепел. Барон однажды вырезал всю мою прежнюю банду. Просто потому, что мы нашли склад с фильтрами для воды и не захотели делиться. Я тогда тоже сидел и смотрел в стену. Думал пустить пулю в лоб.

Карие глаза Вегаса блеснули в полумраке.

— Но знаешь, в чем прикол? Мертвые не могут отомстить. Мертвые не могут выстроить новую империю на костях тех, кто их предал. Ты сейчас похож на сгоревший огарок. Из тебя выкачали всю жизнь. Но я видел, как ты играешь с пространством. Я видел, как ты кинул мне то яблоко. Ты не человек, брат. Ты стихийное бедствие. А стихийные бедствия не умеют плакать. Они умеют только разрушать и создавать заново.

Где-то на пятые сутки этого безумного ретрита, Вегас сидел за шатким столиком, чистя свой револьвер, когда с матраса донесся звук.

Шорох ткани.

Бандит замер, скосив глаза.

Двадцать Восьмой медленно, превозмогая слабость в атрофировавшихся мышцах, сел. Его лицо обросло темной щетиной, скулы заострились, а синие глаза казались огромными на исхудавшем лице. Но в них больше не было абсолютной пустоты. Там, на самом дне, начала тлеть крошечная, злая искра.

Взгляд юноши сфокусировался на белом кожаном плаще, висящем у печки. Зашитом, оттертом от крови, но навсегда потерявшем свою первоначальную безупречность.

— Ты хреново шьешь, дипломат, — голос был тихим, скрипучим, но в нем проскользнула та самая, знакомая дьявольская интонация.

Вегас расплылся в широкой, искренней улыбке. Шрам на его щеке изогнулся. Он с щелчком загнал барабан револьвера на место и положил оружие на стол.

— Я переговорщик, а не белошвейка, брат. Скажи спасибо, что я не пустил тебя на удобрения.

Скиталец опустил ноги на холодный бетонный пол. Тело еще слушалось плохо, но воля уже начала брать верх над слабостью. Разум отсек лишние эмоции, замуровав боль от потери команды в самый дальний, темный угол подсознания. Осталась только цель.

— Гранд-Сентрал мертв, — констатировал Двадцать Восьмой, глядя на свои руки. Шрамы на костяшках затянулись. — Нижние уровни выгорели. Верхние замерзнут без генераторов.

— Именно так. Барон уже потирает лапы, думая, что стал единоличным королем Манхэттена, — кивнул Вегас, подвигая по столу флягу со спиртом. — Он собирает всю банду, чтобы устроить грандиозный мародерский рейд на руины станции.

Пришелец поднялся. Его пошатывало, но осанка оставалась прямой. Он подошел к печке, снял свой плащ и накинул его на плечи. Кожа скрипнула, принимая форму тела.

— Никаких больше иллюзий. Никаких игр в спасителей, — холодно произнес юноша, и от этого тона температура в будке словно упала на несколько градусов. — Барон считает себя королем? Отлично. Значит, пришло время устроить революцию. И мне понадобится человек, который умеет красиво говорить с толпой, пока я буду откручивать королю голову.

Вегас поднялся из-за стола, его карие глаза азартно вспыхнули.

— Я в деле, брат. Я всегда в деле, когда ставки высоки. С чего начнем?

Двадцать Восьмой достал из кармана темные авиаторские очки, чудом уцелевшие в той мясорубке, и невозмутимо водрузил их на нос.

— Начнем с того, что мне нужен нормальный душ, двойной эспрессо и пара цинков чего потяжелее. А потом… потом мы пойдем забирать этот город себе. Целиком.