Дорогой из иллюзий

— Иеремия был лишь моим первым голосом. Моим семенем, — пророкотала грибница. — Я не человек, Двадцать Восьмой. Я — Плоть Земли. Я везде, где есть мертвечина. Я проник в их мозги, я заменил их нервные клетки своими корнями. Я — это и есть этот город!

Грибные жгуты, имитирующие лицо, раздвинулись в кошмарной улыбке. Сайлас, стоящий на карачках, радостно завыл, словно подтверждая слова своего истинного хозяина.

Скиталец медленно отступал, глядя на то, как споры в воздухе становятся всё гуще, закручиваясь в водовороты. Обычные пули и ножи здесь были бессильны. Враг оказался не безумным стариком, а единым, мыслящим суперорганизмом, чьи размеры ограничивались лишь границами подземного мегаполиса.

Двадцать Восьмой отбросил бесполезный пистолет. Его силы были на исходе, плащ пропитан кровью, а смерть скалилась на него тысячами остекленевших лиц. И впервые за долгое время холодный страх ледяной змеей скользнул вдоль его позвоночника.

Липкий, первобытный страх ледяной змеей скользнул вдоль позвоночника, пытаясь парализовать волю. Стоя перед тысячеголовым, пульсирующим суперорганизмом, Двадцать Восьмой физически ощущал, как чужая, хтоническая воля давит на его разум, требуя сдаться, упасть на колени и стать пищей для Бледного Мицелия.

Но страх — это роскошь, которую сломанное корпоративное оружие не могло себе позволить.

Холодный, математический рассудок мгновенно отсек панику. Мозг заработал на запредельных скоростях, отбрасывая бесполезные варианты. Свинец не берет грибницу. Искривление пространства может разорвать плоть, но не уничтожит споры. Мачете не срубит лес, который растет из каждой трещины.

«Биология, — пронеслась в голове спасительная мысль. — Любая органика, какой бы всемогущей она ни казалась, подчиняется базовым законам физики. Органическая ткань боится высоких температур. Органика горит».

— Твое сопротивление бессмысленно, Фокусник, — многоголосый гул Плоти Земли завибрировал в самом воздухе, а безликий аватар Пастора с тошнотворным хлюпаньем сделал шаг вперед. Тысячи зомбированных жителей Гранд-Сентрал синхронно шагнули следом. — Влейся в нас. Стань вечным.

— Я больше не откликаюсь на это имя, — сухо, с абсолютным, мертвым спокойствием отрезал пришелец. Безумие в его голубых глазах сменилось ледяным расчетом. — Теперь я просто Двадцать Восьмой. И у меня аллергия на плесень.

Вдох. Последние капли адреналина ударили в кровь, заставляя выгоревшую нервную систему выдать максимальный импульс.

Хлопок.

Пространство схлопнулось, выдергивая юношу из смыкающегося кольца мертвецов. Он материализовался на минус третьем уровне, там, где располагалось главное топливохранилище станции. Огромные, клепаные цистерны с мазутом, солярой и высокооктановым топливом, чудом сохранившиеся со времен старого мира, молчаливо возвышались во тьме.

Тело скрутило судорогой от перенапряжения, из носа тонкой струйкой побежала кровь, но парень даже не поморщился.

Короткими, жестокими рывками пространства он телепортировался от одного вентиля к другому. Голыми руками, усиленными гравитационными сдвигами, он срывал чугунные задвижки, ломал запорные механизмы и пробивал трубы.

Тяжелая, черная кровь машин с гулом хлынула наружу. Запах сырости и сладковатой гнили мгновенно утонул в резком, химическом смраде дизеля и бензина.

Еще один прыжок. Двадцать Восьмой оказался в дренажном узле, направляя потоки топлива прямо в вентиляционные шахты и водостоки, ведущие на нижние ярусы. Соляра мощными водопадами обрушилась вниз, заливая галереи гидропоники, пропитывая споры, одежду зомби и светящиеся корни маточного гриба.

Грибница поняла, что происходит. Многоголосый хор сменился истошным, вибрирующим визгом, от которого лопались барабанные перепонки. Толпы зараженных в панике бросились к лестницам, пытаясь добраться до наглеца, но было слишком поздно. Нефтяные реки уже затопили их по самую щиколотку.

Скиталец совершил свой последний, самый тяжелый пространственный скачок, материализовавшись прямо у массивных гермоворот, ведущих на верхние, чистые уровни станции. За его спиной расстилалась черная, маслянистая бездна, из которой сотнями лезли перепачканные в топливе фанатики, ведомые грибным аватаром.

Пришелец тяжело привалился плечом к холодной стали косяка. Легкие горели, перед глазами плясали черные точки, но на окровавленном лице вновь расцвела дьявольская, хищная ухмылка.

Левой рукой он неспешно извлек из кармана плаща ту самую трофейную довоенную зажигалку Zippo.

— Вы хотели Причастия? — бархатный голос Двадцать Восьмого сорвался на хрип. Большим пальцем он откинул металлическую крышку. Звонкий щелчок прозвучал громче предсмертных криков. — Получайте искру божью.

Колесико высекло сноп искр. Ровный желтый язычок пламени заплясал на ветру.

Юноша небрежно, с изящной пафосностью разжал пальцы. Маленький металлический прямоугольник полетел вниз, в маслянистую тьму.

Время замедлилось. Зажигалка коснулась лужи бензина.

Взрыв потряс самые основы подземного мегаполиса. Огненный шторм колоссальной силы мгновенно прокатился по всем нижним ярусам, превращая туннели в филиал ада. Ревущее пламя цвета раскаленного золота с жадностью набросилось на фиолетовую гниль, пожирая ее с утробным гулом.

Двадцать Восьмой стоял у края бездны, не отводя взгляда. Синие глаза жадно отражали бушующий инфернальный свет. Он смотрел, как заживо сгорают тысячи марионеток, как корчится и рассыпается пеплом аватар Пастора, как Бледный Мицелий, возомнивший себя богом, обращается в ничто под гневом человека, потерявшего всё. Огонь выжигал заразу, выжигал боль, выжигал остатки его прошлого. Запах жареного мяса смешался с удушливым дымом горелого мазута.

Лишь когда пламя начало стихать, сожрав весь кислород внизу, парень нажал на кнопку резервного пульта. Многотонные створки гермодвери с лязгом сомкнулись, навсегда запечатывая сгоревшую преисподнюю и отсекая невыносимый жар.

Стало тихо. Лишь гудели остывающие бронированные листы.

Вся бравада, весь холодный расчет и нечеловеческая ярость испарились в одно мгновение, оставив после себя лишь абсолютную, звенящую пустоту. Ноги перестали держать.

Двадцать Восьмой медленно, словно сломанная кукла, сполз по металлической стене, оставляя на ней кровавые разводы от своего исполосанного плаща. Он подтянул колени к груди и обхватил их дрожащими руками, уткнувшись лицом в сгиб локтя.