Дорогой из иллюзий

Глава 10

Фиолетовое марево взорвалось движением. Живое море из тысяч зараженных тел хлынуло на одинокую фигуру в окровавленном плаще, готовое разорвать, смять и поглотить незваного гостя.

Двадцать Восьмой шагнул в пустоту.

Это больше не было элегантным стилем непринужденного трикстера, играющего с реальностью. Это был танец отчаяния и абсолютной, концентрированной ненависти. Пространство вокруг юноши сжималось и разжималось с оглушительными хлопками, превращая воздух в густое, смертоносное желе.

Он возник прямо над толпой, обрушиваясь на головы сектантов. Свинец из пистолета-пулемета прошивал черепа с сухим треском. Обойма опустела за считанные секунды. Пришелец отбросил бесполезное оружие, выхватывая из-за голенища тяжелый армейский нож.

Короткий прыжок — и лезвие вспарывает горло одному из фанатиков. Микро-скачок в сторону — гравитационный удар ломает ребра сразу троим.

Они не чувствовали боли, не ведали страха. Их были тысячи, и они медленно, но верно смыкали кольцо. Когтистые пальцы рвали белую кожу плаща, царапали лицо, оставляя глубокие, кровоточащие борозды. Скиталец задыхался. Легкие горели от ядовитых спор, мышцы сводило судорогой от чудовищного перенапряжения. Каждый новый пространственный скачок давался всё тяжелее, отзываясь звоном в ушах и кровавой пеленой перед глазами. Он балансировал на самом краю, уворачиваясь от смертельных ударов в миллиметрах, превращая каждое свое движение в кровавую жатву.

— Прекрасное зрелище! — голос Пастора Иеремии загремел под сводами резервуара, многократно усиленный эхом и тысячами глоток его паствы, которые беззвучно вторили словам своего жреца. — Ты бьешься, как лев в клетке, Фокусник! Но даже самый свирепый зверь рано или поздно устает.

Брюнет вынырнул из подпространства, вонзив нож в глазницу очередного зомби. Тяжело дыша, он поднял ледяной, мертвый взгляд на возвышающегося на грибном троне фанатика.

— Я больше не откликаюсь на это имя, — сухо, с металлической хрипотцой произнес юноша, сплевывая на бетон сгусток крови. — Иллюзии закончились. Теперь я просто Двадцать Восьмой.

Старик на алтаре надменно рассмеялся. Звук напоминал шорох сухих листьев.

— Имена — это лишь прах старого мира, цифра ты или слово! — Иеремия воздел костяной посох. Сектанты расступились, образуя узкий коридор между израненным авантюристом и троном. Жрец предлагал перемирие. — Ты слеп, дитя. Ты тратишь свой великий дар на гнев и месть за тех, кто был слаб! Посмотри вокруг! Мы не умираем! Мы становимся единым целым!

У ног Пастора жалобно заскулил бывший Мэр Сайлас, преданно потираясь гниющей щекой о край алтаря.

— Склонись! — властно продолжил старик, и его глаза вспыхнули неоновым безумием. — Прими Причастие! Ты станешь моим правым кулаком, моим генералом. Вместе мы поднимемся на поверхность. Бледный Мицелий сожрет Барона, сожрет все эти жалкие банды! Мы превратим мертвую пустошь в цветущий сад из плоти! Твоя сила и моя вера — мы станем новыми богами этой земли!

Двадцать Восьмой выпрямился. Его плащ превратился в окровавленные лохмотья, дыхание вырывалось из груди со свистом, но на губах заиграла та самая, дьявольская ухмылка. Только теперь в ней не было ни капли света. Лишь обещание мучительной смерти.

— Ты забыл одну важную деталь, пастырь, — тихо, но так, что услышал каждый в этом огромном зале, произнес скиталец.

Он медленно потянулся к кобуре на бедре и извлек свой последний козырь — тяжелый, крупнокалиберный пистолет из родной вселенной.

— Боги не договариваются с плесенью. Они ее выжигают.

С рыком раненого хищника Двадцать Восьмой бросился вперед.

Толпа зомби тут же сомкнулась, пытаясь преградить ему путь, но парень уже не сдерживался. Он вложил в этот последний рывок всю оставшуюся ярость, всю боль по сожженному миру, по убитым друзьям, по потерянной Искре.

Пространство затрещало по швам. Хлопки слились в единый, оглушительный грохот. Юноша скакал сквозь толпу, как шаровая молния. Он не тратил силы на удары — он просто телепортировался прямо сквозь тела зараженных, разрывая их изнутри перепадами давления. Кровавые ошметки разлетались во все стороны, орошая бетон багровым дождем.

Пятьдесят метров. Тридцать. Десять.

Последний, колоссальный по своей мощи прыжок.

Воздух взорвался прямо над грибным алтарем. Двадцать Восьмой материализовался в воздухе, обрушиваясь на Иеремию всей массой своего тела. Они рухнули на переплетение светящихся корней.

Старик попытался вскинуть свой костяной посох, но армейский ботинок пришельца с хрустом впечатал его запястье в мицелий.

Брюнет навис над главарем культа. Глаза в глаза. Безумие против первобытной ярости.

— Твоя проповедь окончена, ублюдок.

Ствол крупнокалиберного пистолета уперся прямо в лоб Пастора.

Палец нажал на спуск.

Грохот выстрела разорвал барабанные перепонки. За ним второй. Третий.

Двадцать Восьмой всадил в череп фанатика весь магазин до последней пули. Голова Иеремии лопнула, как переспелый арбуз, разлетевшись на куски. Бетон алтаря покрылся ошметками седых волос и костей. Обезглавленное тело дернулось и замерло.

Скиталец тяжело отвалился в сторону, опуская дымящийся ствол. Его грудь ходила ходуном. Всё было кончено. Лидер мертв, культ обезглавлен.

Но внезапно многотысячная толпа зомби вокруг алтаря издала единый, булькающий смешок.

Парень резко обернулся, вскидывая пустой пистолет.

Обезглавленное тело Пастора… медленно садилось на алтаре.

Из обрубка шеи не шла кровь. Вместо багровых потоков оттуда густыми, жирными жгутами полезли светящиеся фиолетовые нити. Мицелий. Он закручивался в спирали, сплетался, уплотнялся прямо на глазах, с тошнотворным чавканьем восстанавливая форму утраченной головы.

Лишь вместо человеческого лица теперь была пульсирующая, безглазая грибная масса, в центре которой зияла щель, отдаленно напоминающая рот.

— Наивное, глупое дитя… — голос больше не принадлежал Иеремии. Это был гулкий, многоголосый хор, исходящий не из глотки существа, а сочащийся прямо из стен, из тысяч глоток стоящих вокруг сектантов, из самой зараженной земли. — Ты думал, что убив этот кусок старой плоти, ты убьешь меня?

Тело Пастора поднялось на ноги, двигаясь с пугающей, нечеловеческой плавностью.