Страница 11 из 113
На третий день они прошли через сожжённую деревню. А-Шу никогда не видел такого — обугленные остовы домов, чёрные пятна на земле, пустые глазницы окон. И останки. Давно обглоданные диким зверьем останки то ли местных крестьян, то ли бандитов, то ли и тех и других. Он остановился, глядя на это, и почувствовал, как внутри него поднимается тошнота.
— Не смотри, — сказал Ли Чжаоцин, заметив его взгляд. — Здесь воевали. Тайпины сожгли деревню, когда отступали.
— Люди… погибли? — спросил А-Шу.
— Многие. Не все. Кто-то успел убежать в горы.
Они поехали дальше, но картина осталась в голове А-Шу. Война, о которой он так много слышал, вдруг стала реальной. Он смотрел на обугленные балки, на торчащие печные трубы и думал о том, что где-то здесь, на этой дороге, возможно, шли его отец, который оставил его в горах, и его мать, которая ждала его в городе. Он не знал этого. Но он чувствовал, что дорога, по которой он идёт, — это не просто путь из одного места в другое. Это путь к себе.
— Почему они это делают? — спросил он, когда они снова тронулись в путь. — Тайпины. Зачем они сжигают дома и убивают людей?
— Они думают, что строят новый мир, — ответил Ли Чжаоцин. — Они хотят, чтобы все были равны, чтобы не было бедных и богатых. Но они не знают, как построить этот мир, не разрушив старый.
А-Шу молчал. Он думал о том, что его отец тоже строит новый мир — но по-другому. Не через разрушение, а через созидание.
На четвёртый день они добрались до уездного города. Здесь уже не было видно следов войны — город стоял целым, люди торговали, дети бегали по улицам. А-Шу впервые увидел рынок, где продавали всё — от овощей до шёлка, и он смотрел на это широко раскрытыми глазами. Ли Чжаоцин снял две комнаты в гостинице, накормил мальчика и отправил спать.
— Завтра будем искать повозку до Янцзы, — сказал он.
А-Шу лежал на жёсткой кровати и смотрел в потолок. Он не мог уснуть. Слишком много мыслей крутилось в голове: о доме, о приёмной семье, о дяде, который оказался совсем не таким, как он себе представлял. Он думал о том, что его ждёт впереди, и чувствовал, что мир становится всё больше и больше.
* * *
На пятый день они нашли повозку. Дорога стала легче — колёса катились по укатанной дороге, минуя поля, холмы и маленькие деревни. А-Шу сидел, глядя в окно, и смотрел на мир, который открывался перед ним. Мир был огромным. Мир был пугающим. Мир был красивым.
На шестой день они остановились на ночлег в небольшом придорожном трактире. За ужином Ли Чжаоцин снова заговорил о том, что знает мальчик. Он задавал вопросы о книгах, о счёте, о том, что А-Шу думает о войне. И с каждым ответом его удивление росло.
— Ты знаешь о налогах? — спросил он, пододвигая к мальчику миску с рисом.
— Приёмный отец объяснял, — ответил А-Шу. — Он говорил, что крестьяне платят налоги зерном, а чиновники часто завышают нормы, чтобы оставить себе лишнее.
— И что ты думаешь об этом?
— Это несправедливо, — сказал А-Шу. — Но так всегда было. И изменить это можно, только если самому стать чиновником.
Ли Чжаоцин откинулся на скамью и посмотрел на него долгим взглядом. Потом усмехнулся и покачал головой.
— Ты не просто умный, — сказал он. — Ты опасный. В хорошем смысле.
А-Шу не знал, что ответить, и просто уткнулся в свою миску.
На седьмой день они добрались до берега Янцзы. А-Шу впервые увидел большую реку, и он замер на месте.
— Это река? — спросил он, и голос его звучал как у ребёнка, который увидел чудо.
— Это Янцзы, — сказал Ли Чжаоцин. — Самая большая река в Китае.
— Она течёт в море?
— Да.
А-Шу стоял на берегу и смотрел на воду. Она была бесконечной, уходила к горизонту, сливаясь с небом, и казалось, что нет ей ни конца, ни края. Он никогда не видел такой реки — всё, что он знал раньше, это горные ручьи и мелкие речушки, которые можно было перейти вброд. А здесь была сила, которая могла унести его, если он сделает неверный шаг. Он не знал, что такое море, но чувствовал — вода, которая течёт мимо, уже видела больше, чем он когда-либо увидит.
Они переправились на большой лодке, гружёной товарами и людьми. А-Шу стоял на палубе, держась за деревянный борт, и смотрел на воду, которая разрезалась носом судна, расходясь в стороны двумя волнами. Он думал о том, что его жизнь тоже течёт куда-то — так же неудержимо, как эта река, — и он не знает, куда именно. Впереди был Нанкин, которого он никогда не видел, люди, которых не знал, будущее, о котором не догадывался. Но он чувствовал, что это правильно. Что он должен быть здесь, на этой лодке, на этой реке, на пути к чему-то, что ждало его.
* * *
На восьмой день они снова ехали на повозке. Ли Чжаоцин рассказывал о Нанкине — о том, какой красивый город был до войны, как он восстанавливается, как его отец строит там заводы и школы.
— Он хочет сделать Китай сильным, — сказал Ли Чжаоцин. — Чтобы нас больше никто не мог победить.
— И у него получится? — спросил А-Шу.
— Он уже делает это.
А-Шу молчал. Он думал о том, что его отец — человек, который меняет мир. И он, А-Шу, теперь часть этого мира.
На девятый день они подъехали к Нанкину. Город встретил их шумом, пылью и запахом гари. Война закончилась всего год назад, и город всё ещё не оправился. Повсюду виднелись обугленные остовы домов, свежие кирпичные кладки, стены с заколоченными окнами.
— Здесь был бой? — спросил А-Шу, глядя на чёрные провалы окон в одном из уцелевших зданий.
— Здесь был ад, — ответил Ли Чжаоцин. — Тайпины держались до последнего. Когда имперские войска вошли, город горел три дня.
А-Шу смотрел на это и думал о том, что мир, в который он попал, был не просто большим — он был сложным. Он был разрушенным. Он был тем, что ему предстояло понять.
Они прошли через ворота, мимо рынков, где торговцы уже торговали среди недостроенных лавок, мимо храмов с обвалившимися крышами, мимо домов, которые казались А-Шу огромными. Но многие из них стояли пустыми, с заколоченными ставнями. Людей было меньше, чем он ожидал. Говорили, что до войны здесь жило почти сто тысяч человек, а теперь — едва ли треть. Остальные или погибли, или бежали, или не вернулись.
Ли Чжаоцин вёл его через лабиринт улиц, пока они не остановились перед высокими воротами. Они были новыми — свежевыкрашенными, с ещё не просохшей краской. Два солдата в тёмно-синей форме стояли у входа, но их мундиры выглядели так же свежо, как и ворота.
— Резиденция наместника, — сказал Ли Чжаоцин. — Мы приехали.