Новая жизнь

Не хорошую. В треснутой ёмкости, наполовину прикрытой обломком панели, оставалось несколько литров мутноватой жидкости. Она пахла затхло, но не химией. Алексей долго колебался, потом смочил губы, подождал. Вкус был неприятный, немного болотистый. Но другого не было.

Он пил маленькими глотками, а остаток перелил в найденную целую мягкую упаковку из-под напитка. Еды того дня он больше не нашёл. Ночевать пришлось так же, как и первой ночью: искать нишу, прикрывать вход пластиком, класть рядом обломок металла и вздрагивать от каждого звука. Только на этот раз спать было ещё тяжелее.

Потому что он был голоден. Голод менял мир. Он делал запахи резче. Движения медленнее. Мысли — злее. Алексей лежал в темноте, прижав к себе ёмкость с водой, и слушал, как где-то неподалёку шуршит мелкая живность.

Несколько раз ему казалось, что он слышит шаги. Но никто не пришёл. Следующие дни слились в один долгий путь. Утро — подъём на ближайшую безопасную высоту, проверка направления. День — движение между отвалами. Остановки — только чтобы осмотреть перспективные кучи. Вечер — поиск воды, еды и места для ночлега. Ночь — тревога.

На третий день он нашёл ещё одну пищевую зону, но почти всё там уже сгнило или было разорвано. Удалось вытащить только две целые упаковки с чем-то похожим на пресованное тесто и несколько маленьких пакетов с густой сладковатой жидкостью. Он не знал, напиток это, соус или технический гель, но после осторожной проверки решил рискнуть.

Организм выдержал. На четвёртый день он впервые доверился непонятному ощущению. Впереди лежала насыпь из мелких светло-серых обломков. На вид ничего особенного: пластик, керамика, куски трубок, раздавленные блоки. Но как только Алексей приблизился, по спине пробежал холодок.

Не страх. Что-то глубже. Словно всё тело тихо, но очень настойчиво сказало: не ходи туда. Он остановился. Посмотрел на насыпь. Потом на обходной путь, который добавлял как минимум час.

— Да ну его, — сказал он.

И обошёл. Подтверждение он нашёл через несколько сотен метров. На склоне, почти у подножия той самой кучи, лежало животное. Размером с кошку, но похожее на лысого крыса. Длинное тело, короткие лапы, голый хвост, морщинистая сероватая кожа. Оно ещё было живое или умерло совсем недавно. Из пасти шла белая пена. Кожа прямо на глазах покрывалась тёмными пятнами, которые распухали, лопались и начинали сочиться гноем.

Алексей замер. Потом очень медленно отступил. Дышать он пытался через ткань, которую прижал к носу.

— Понятно, — прошептал он. — Ощущениям доверяем.

После этого он уже не спорил с телом. Если от какой-то кучи шёл холодок по спине — обходил. Если при приближении начинало драть горло — отступал. Если запах казался неправильным, даже когда еда выглядела целой, не трогал. Не всегда это спасало.

Дважды он всё же отравился. Первый раз — после прозрачной упаковки с желтоватой массой, которая пахла нормально, но через час скрутила живот так, что он едва нашёл место, где можно было лечь. Его тошнило, трясло, бросало то в жар, то в холод. Алексей уже успел подумать, что вот так глупо всё и закончится: не под мусорной лавиной, не от рук местных, не от хищника, а из-за какой-то чужой просроченной еды.

Но новый организм справился. К утру слабость осталась, но боль прошла. Второй раз было хуже. После нескольких глотков воды с металлическим привкусом у него начали неметь пальцы и темнеть в глазах. Он заставил себя вызвать рвоту, потом долго лежал, мелко трясясь, и ругал себя всеми словами, которые знал.

После того стал ещё осторожнее. На шестой день он нашёл обувь. Точнее, то, что когда-то могло быть обувью. Пара лёгких ботинок, похожих на летние, валялась у разбитого контейнера с тканями. Верх был порван, застёжки сломаны, материал местами разлезся от времени или химии. Носить это было невозможно.

Зато подошвы сохранились. Алексей долго отдирал их острым обломком, порезал палец, несколько раз выругался, но не бросил. Потом вырезал более-менее ровные куски, приложил к своим самодельным обмоткам и привязал остатками прочной ткани к ступням.

Выглядело жалко. Работало прекрасно. После этого идти стало легче. Не удобно — до удобства там было далеко. Но острые обломки уже не впивались в подошвы при каждом шаге, и Алексей впервые за несколько дней смог двигаться дольше, не останавливаясь из-за боли в ногах.

На восьмой день он снова поднялся на высокую кучу и увидел, что объект стал ближе. Теперь это уже точно не казалось случайной линией. Там были стены или ограждения. Башни. Возможно, мачты. И над всем — тонкие вертикальные струи дыма или пара.

Алексей сел на вершине насыпи, достал остаток еды, долго смотрел вперёд и жевал медленно, без вкуса.

Он боялся радоваться. Радость расслабляет. А расслабленных здесь, наверное, быстро хоронили под очередным отвалом. Следующие дни дались тяжелее. Чем ближе он подходил к объекту, тем чаще попадались следы людей. Не сами люди — следы. Протоптанные проходы между кучами. Пустые упаковки, сложенные в одном месте, а не просто разбросанные. Следы в пыли. Обожжённые места от небольших костров или нагревателей. Кучи отсортированного хлама: отдельно провод, отдельно тонкие пластины, отдельно пластиковые трубки.

Алексей не знал, хорошо это или плохо. Люди означали язык, еду, информацию, поселение. Люди также означали металлические прутья, чужие правила и опасность. Он всё чаще двигался осторожнее, обходил открытые участки и останавливался, услышав голоса. Дважды видел группы искателей издалека. Один раз — троих людей, которые тащили за собой низкие санки с кучей металла. Второй — целую компанию, мужчин и женщин, которые разбирали свежий сброс быстро и молча, явно зная, что делают.

Алексей не подходил. Он ещё не был готов. К концу второй недели он почти привык к собственному виду. Тога из грязного пластикового брезента. Самодельные обмотки на ногах с привязанными подошвами. Царапины на руках. Лицо, которое он почти не узнавал, если случайно видел отражение в тёмном пластике или стекле. Волосы слиплись от пыли. Кожа местами покрылась грязью так, что уже не отмывалась куском ткани и несколькими каплями воды.

Отвращение никуда не исчезло. Просто стало тише. Его вытеснили голод, осторожность и усталость. Вечером четырнадцатого дня Алексей вышел к краю широкой долины и остановился. Впереди был объект. Теперь уже близко. Он не был городом в привычном смысле.