Страница 9 из 49
Она проплутала по лесу больше двух часов. Тропа петляла, раздваивалась, уходила в болотистую низину и терялась в зарослях папоротника. Ярослава устала, промочила ноги, исцарапала руки о колючий кустарник. Уже начало смеркаться, когда она наконец вышла к поляне, на которой стояла сторожка.
Это был старый охотничий дом — приземистый, сложенный из потемневших брёвен, с замшелой крышей и единственным окошком, в котором не горел свет. Вокруг — ни души. Только дымок над трубой говорил о том, что внутри кто-то есть.
Ярослава подошла к двери, занесла руку для стука — и замерла.
Дверь распахнулась сама.
На пороге стоял человек. Высокий, жилистый, с седыми волосами, стянутыми в хвост. Лицо изрезано шрамами — старыми, белёсыми, пересекавшими щёки и лоб, как трещины на пересохшей земле. Одна рука висела на перевязи и не сгибалась до конца. Глаза — серые, точь-в-точь как у отца, — смотрели на неё с прищуром.
— Ну здравствуй, племянница, — сказал он скрипучим, прокуренным голосом. — Долго же ты шла. Я уж думал, заблудилась.
— Вы знали, что я приду?
— Я много чего знаю. — Он отступил вглубь дома. — Заходи. Раз уж добралась.
Внутри было тепло. Пахло смолой, сушёными травами и чем-то ещё — острым, металлическим, как запах оружейной стали. На стенах висели пучки трав вперемешку с ножами, топорами и какими-то старыми оберегами. В углу чернела печь-каменка. На лавке лежала волчья шкура. И повсюду — следы одиночества. Горького, застарелого, как его шрамы.
— Садись, — он кивнул на лавку. — Рассказывай.
Ярослава села. Помолчала, собираясь с мыслями. А потом рассказала всё, что касалось дара. Сны. Перья. Искры. Вязь, которая чернеет в руках. Филин, который живёт в её тени. Милана и её чистка. Незнакомцы в лесу.
Про сватовство она промолчала — это было неважно. Не для него. Не сейчас.
Радомир слушал молча, не перебивая. Только пальцы его, лежавшие на колене, иногда чуть подрагивали — единственный признак того, что он вообще жив, а не превратился в статую.
— Значит, пробудился, — сказал он, когда она закончила. — А я-то думаю, чего это ко мне птица по ночам прилетает. Сидит на крыше, ухает. Я уж грешным делом решил — смерть моя пришла. А это, выходит, ты.
— Птица? Сюда прилетала?
— Несколько раз, — он хмыкнул. — Стучится в окно клювом, спать мешает. Я её гонял, гонял — бесполезно. Теперь понял. Она тебя ко мне вела.
Ярослава прижала ладонь к груди. Филин. Её филин. Искал её дядю, вёл её по лесу, стучался в чужие окна.
— Я не знаю, что мне делать, — сказала она. — Милана говорит, вы можете помочь.
— Могу, — Радомир поднялся, прошёлся по комнате. — Но учти: легко не будет. Твой дар — мужской, воинский. Он не для кружев и оберегов. Он для боя. Для защиты. Для убийства, если понадобится. Ты готова к такому?
— А у меня есть выбор?
— Выбор есть всегда. — Он остановился и посмотрел на неё в упор. — Можешь вернуться домой. Выйти замуж. Рожать детей. Плести вязь — кривую, косую, но плести. И каждую ночь просыпаться в холодном поту, потому что твой дар будет рваться наружу. А однажды он вырвется. И тогда мало никому не покажется.
Ярослава молчала.
— Или, — продолжал он, — можешь остаться здесь. Учиться. Укрощать свою силу. Принимать её. Но это больно. Трудно. И обратной дороги не будет.
Она подняла голову, встретила его взгляд. В серых глазах дяди горел огонь — холодный, ровный, как пламя свечи.
— Я остаюсь, — сказала она.
— Добро. — Он кивнул. — Тогда первое, что ты сделаешь, — перестанешь бояться своей тени. Буквально. Встань.
Ярослава встала.
— Закрой глаза. Дыши медленно. И слушай.
Она закрыла глаза. Вдох. Выдох. Тишина. И в этой тишине — что-то шевельнулось. Не снаружи. Внутри. Где-то глубоко, под сердцем, туго свернулась пружина.
— Слышишь?
— Да.
— Это твой дар. Не филин. Филин — только форма, которую он принял. А дар — вот он, внутри. Он ждал тебя много лет. Хватит прятаться.
Ярослава стояла с закрытыми глазами и чувствовала, как внутри неё поднимается что-то огромное, тёмное, горячее. Не злое. Просто другое. И впервые она не пыталась его затолкать обратно.
— Открой глаза.
Она открыла. Радомир стоял напротив и смотрел на неё. А за его спиной, в тёмном углу, два янтарных огонька горели ровно и спокойно.
— Он здесь, — прошептала Ярослава.
— Конечно. Он всегда здесь. Это ты. Привыкай.
Она смотрела на янтарные глаза в темноте и чувствовала, как внутри что-то отпускает. Как будто узел, затянутый много лет назад, начал потихоньку распускаться.
Домой она вернулась поздно, когда уже совсем стемнело. Усталая, но странно умиротворённая.
У калитки стоял Добрыня. Ждал.
— Слава! — он шагнул навстречу, и в голосе его было столько тревоги, что ей стало стыдно. — Ты где была? Я уж думал… мало ли что. После ярмарки-то. И этот дружинник крутится, всех расспрашивает.
— Я в порядке, Добрыня. Просто гуляла.
— В лесу? Одна? Весь день? — он покачал головой. — Слава, ты что-то скрываешь. Я же вижу.
— Всё хорошо. Правда.
Он взял её за руку — осторожно, почти робко.
— Я серьёзно тогда сказал. Если нужна помощь — любая. Я… я не знаю, что у тебя творится. Но я рядом. Всегда был.
Ярослава посмотрела на него. Простой. Надёжный. Добрый. Вот он — стоит перед ней, держит за руку, готовый на всё. Почему же сердце не бьётся быстрее? Почему внутри не разливается тепло, а только благодарность — спокойная, ровная, как вода в пруду?
— Спасибо, — сказала она. — Ты хороший, Добрыня. Самый лучший.
— Но? — он уловил то, чего она не сказала.
— Никаких «но». Просто… сейчас не время.
Он отпустил её руку. Кивнул. Улыбнулся — грустно, но с пониманием.
— Я подожду.
И ушёл, растворился в сумерках, а она ещё долго стояла у калитки и смотрела ему вслед.
Ночью снова ухал филин. Но теперь Ярослава не боялась. Она лежала в темноте и слушала этот голос — низкий, гортанный, перекатывающийся по лесу, как далёкий гром. Он звал её. И она знала: завтра она снова пойдёт к Радомиру.
Но сначала нужно было кое-что сделать.
Утром она нашла Милану и рассказала ей о своём плане. Ведунья выслушала — и едва не выронила кружку с отваром.
— Ты с ума сошла? — Милана аж об стол стукнула ладонью. — Он тебя ищет, Слава! Тварь ищет! То есть тебя!