Страница 7 из 49
— Кто это? — спросила она у проходящей мимо бабки Агафьи.
— Княжьи люди, — прошамкала та. — Ищут кого-то. Говорят, в округе тварь завелась. Народ пугает. Вот, стало быть, прислали дружинника разобраться. Мирославом звать.
Мирослав.
Ярослава повторила имя про себя. Звучало как удар меча по щиту — коротко, твёрдо, безжалостно.
Она прошла мимо, не оборачиваясь, но спиной чувствовала его взгляд. Тяжёлый. Изучающий. Такой же, каким она сама — она теперь это понимала — смотрела на мир, когда внутри включался тот самый механизм.
Дома её догнала тревога.
Она закрылась в своей комнате, села на лавку. В голове крутились обрывки мыслей. Княжий дружинник ищет «тварь». Ту самую, что разодрала лицо Паньке. И он здесь — в её деревне. Спрашивает. Ищет.
А что, если найдёт?
Что, если свяжет одно с другим — её, ярмарку, исцарапанного парня, слухи о странной девице, у которой в руках горит вязь?
Она подошла к окну, отдёрнула занавеску. Внизу, у колодца, стоял Добрыня и разговаривал с Мирославом. О чём — не слышно, но по тому, как кузнец хмурился и качал головой, разговор был не из приятных.
Мирослав что-то спросил. Добрыня ответил. Потом помолчал и добавил — Ярослава видела это по губам — что-то вроде: «Не тронь её».
Мирослав чуть склонил голову набок, как птица, заметившая добычу. Улыбнулся — холодно, одними уголками губ. И отошёл.
Ярослава отпустила занавеску.
Сердце билось где-то в горле. Не от страха. От чего-то другого.
Вечером она пошла к Милане. Нужно было рассказать про незнакомцев в лесу, про перья, про всё, что случилось. И про дружинника — тоже. Милана была единственной, кто мог понять.
Она шла через сад, кутаясь в плащ. Смеркалось. Небо на западе ещё теплилось жёлтой полосой, но над лесом уже сгущалась синева. Ветер шевелил голые ветки яблонь. Пахло влажной землёй и дымом — где-то топили печь.
У калитки, ведущей к Миланиному дому, кто-то стоял.
Ярослава замедлила шаг. В сумерках фигура была неясной, но она узнала его сразу — по развороту плеч, по тому, как он стоял, чуть сместив вес на одну ногу, точно готовый к броску.
Мирослав.
— Добрый вечер, — сказал он. Голос оказался ниже, чем она ожидала. Глубже. — Вы Ярослава, верно? Дочь Белозеровых?
— Допустим, — она остановилась в нескольких шагах. — Что вам нужно?
— Поговорить. — Он не двинулся с места, не сделал попытки приблизиться. — Я опрашиваю всех, кто был на ярмарке. Вы ведь там были?
— Была.
— И что видели?
— Ничего особенного. Ярмарка как ярмарка.
— А человека с исцарапанным лицом? Некоего Паньку? Говорят, вы как раз проходили мимо, когда это случилось.
— Мало ли что говорят.
Он помолчал, разглядывая её. Даже в сумерках Ярослава чувствовала этот взгляд — острый, цепкий, ничего не упускающий.
— У вас интересная манера отвечать, — сказал он наконец. — Вроде бы и не врёте, а правды не говорите.
— Это преступление?
— Нет. — Он чуть улыбнулся. — Это любопытно.
Между ними повисла пауза. Ярослава не знала, что сказать. Обычно она легко отшивала непрошеных собеседников — холодным взглядом, резким словом. Но сейчас… Что-то мешало.
Что-то в нём было. Не только угроза. Что-то ещё. Что-то знакомое.
— У вас дар, — сказал он вдруг.
Ярослава замерла.
— Я чувствую, — продолжил он, и голос его стал тише, почти интимным. — У меня тоже есть. Не такой сильный, как у некоторых. Но достаточный, чтобы почувствовать собрата. Или… — он помедлил, — сестру.
Внутри у неё всё сжалось. Никто и никогда не называл её так. Собрат. Сестра. Словно она была частью чего-то. Словно не одна.
— Вы ошибаетесь, — сказала она.
— Возможно. — Он не стал спорить. — Но если нет — будьте осторожны. В округе неспокойно. И тварь, которую я ищу… она может быть ближе, чем кажется.
Он развернулся и пошёл прочь, не прощаясь. Тёмный плащ взметнулся за спиной. Шаги стихли в сгущающейся темноте.
Ярослава стояла и смотрела ему вслед. Сердце колотилось. Ладони взмокрели. Она злилась — на него, на себя, на то, что не могла найти правильных слов. И одновременно — впервые за долгое время — она чувствовала что-то кроме одиночества.
Он понял. Он почувствовал.
И это меняло всё.
У Миланы она просидела до темноты. Рассказала про Мирослава, про незнакомцев в лесу, про перья на подушке. Ведунья слушала молча, помешивая травяной отвар в глиняной кружке.
— Дружинник — это плохо, — сказала она наконец. — Если он ищет «тварь» и у него есть хоть капля чутья, он выйдет на тебя. Рано или поздно.
— Я знаю.
— А те двое, в лесу… — Милана нахмурилась. — Это ещё хуже. Они не из княжьих людей. Князь своих не присылает тайком. Значит, это кто-то ещё. Кто-то, кто знает про твой дар.
— Откуда? Мы сами только вчера узнали.
— Не знаю, — Милана поставила кружку на стол. — Но тебе надо идти к Радомиру. Прямо завтра. Не откладывай.
— А как же сваха? — Ярослава криво усмехнулась. — Мать меня прибьёт, если я не явлюсь.
— Выбирай, — сказала Милана серьёзно. — Сваха или жизнь. Потому что эти люди, — она кивнула в сторону окна, за которым чернел лес, — вернутся. И в следующий раз филин может не успеть.
Ярослава долго молчала. Потом поднялась, накинула плащ.
— Я пойду завтра. С утра. Сразу после свахи.
— Удачи. — Милана взяла её за руку, сжала крепко, до боли. — И… Слава. Этот дружинник. Будь с ним осторожна. Он опасен.
— Знаю.
— Не поэтому. — Милана посмотрела ей прямо в глаза. — Ты на него не так смотришь.
Ярослава вспыхнула, хотела возразить — и не смогла. Потому что Милана была права.
Она вышла в ночь. Холодный воздух ударил в лицо. Где-то в лесу ухал филин.
И впервые ей показалось, что он ухает не просто так. А зовёт.