Страница 6 из 49
Глава 3. Перья в изголовье
Утро началось с перьев.
Ярослава проснулась поздно — солнце уже поднялось над частоколом и заливало комнату жидким, негреющим светом. Первое, что она увидела, открыв глаза, — серый пух на подушке. Не одно перо, как в прошлый раз. Целая россыпь. Мелкие, с мягкими краями, они лежали так, будто кто-то вытряхнул их из невидимого мешка прямо над её головой, пока она спала.
Она взяла одно, повертела в пальцах. Прохладное. Пахнет сухой травой и нагретой солнцем сосновой корой.
— Ты снова здесь был, — прошептала она.
Ответа не последовало. Только тишина и далёкий крик петуха за окном.
Она торопливо сгребла перья в ладонь, сунула под подушку. Ни к чему, чтобы кто-то видел. Сначала — разобраться самой.
Умылась ледяной водой из кувшина, надела сарафан попроще, затянула пояс. В зеркало не смотрелась — в последние дни отражение её раздражало. Слишком много всего показывало такого, к чему она пока не была готова.
За завтраком собрались почти все. Отец, против обыкновения, не уехал — сидел во главе стола, хмурый и молчаливый, ковырял ложкой кашу. Мать держала спину прямо, как натянутая тетива. Вера с Лизой перешёптывались, косясь на Ярославу.
Разговор начался без предисловий.
— Завтра приедет сваха от Рогозиных, — объявила мать. — Старший сын у них — видный жених. Хозяйство крепкое, дом полная чаша. И характером не буйный.
Ярослава отложила ложку.
— Я не хочу замуж за Рогозина.
— А кого ты хочешь? — мать поджала губы. — Ты в двадцать лет до сих пор не пристроена. Дара женского у тебя нет. Вязь в руках горит. Кому ты нужна, кроме как Рогозину?
— Может, и никому, — сказала Ярослава. — Может, я вообще замуж не пойду.
Повисла тишина. Даже Вера с Лизой замолкли. Отец поднял голову, посмотрел на неё долгим взглядом — и снова уткнулся в тарелку. Ни слова. Ни слова поддержки. Ни слова против.
— Пойдёшь, — отрезала мать. — Завтра наденешь лучший сарафан. Улыбнёшься свахе. Покажешь всё, чему тебя учили. А то, что не умеешь, — скроешь. Поняла?
Ярослава поднялась из-за стола.
— Я пойду. Дела есть.
— Какие у тебя дела? — мать сузила глаза.
— По хозяйству.
Она вышла, не дожидаясь ответа. В спину летел неодобрительный шёпот, но она уже не слушала.
На дворе было зябко. Туман рассеялся, но небо оставалось низким, серым, обещая дождь к вечеру. Ярослава накинула плащ и решила сходить в кузню — ещё вчера мать велела забрать починенный ухват. Повод был так себе, но хоть какая-то причина уйти из дома.
Кузня стояла на краю деревни — приземистое строение из потемневших брёвен, над которым даже в самый тихий день курился дымок. Оттуда доносился ровный перестук молота. Густой, размеренный, он был слышен издалека и почему-то всегда действовал на Ярославу успокаивающе.
У распахнутых дверей её встретил Добрыня.
Она знала его с детства — сын кузнеца, старше неё года на три. Широкоплечий, русоволосый, с руками, на которых мышцы перекатывались под загорелой кожей, как речные камни под водой. И с глазами — ясными, серыми, всегда глядящими на неё чуть дольше, чем следовало.
— Слава! — он улыбнулся, отложил щипцы и вытер руки о кожаный фартук. — Давно тебя не было.
— Здравствуй, Добрыня. Я за ухватом.
— Помню, помню. Готово всё. — Он кивнул на лавку у стены, где лежал починенный ухват, аккуратно перетянутый новым железным кольцом. — Я его ещё вчера сделал. Думал, зайдёшь.
— Мать только сегодня отправила.
— А сама бы не зашла? — он смотрел на неё с лёгкой укоризной, но без обиды.
Ярослава пожала плечами.
— Дел много.
— Каких? — он хмыкнул. — Вязь плести?
— И это тоже.
Он помолчал, а потом вдруг сказал, понизив голос:
— Слышал я, что на ярмарке случилось. Болтают всякое. Будто на Паньку-дурачка кто-то напал. Лицо в клочья. Он орёт всем, что крылатая тварь его драла. — Добрыня помедлил. — Ты там была, Слава?
— Была.
— И… что это было?
Она посмотрела на него. В его глазах не было страха — только беспокойство. Искреннее, тёплое. Он всегда был таким — простым и надёжным, как вот эта кузня, как молот в его руке. С ним было спокойно. С ним можно было быть просто Славой — не наследницей, не неумехой, не вместилищем странного дара.
Но именно поэтому она не могла сказать ему правду.
— Не знаю, — сказала она. — Я не видела. Может, собака.
— У собаки когтей таких не бывает, — покачал головой Добрыня. — Я раны видел. Там три полосы, глубокие. Как от крупной птицы.
— Может, филин. Или ястреб.
— Ястреб на человека не нападает. — Он подошёл ближе. Взял ухват, протянул ей. Их пальцы на мгновение соприкоснулись, и он чуть задержал руку. — Слава. Если тебе нужна будет помощь… любая… ты скажи. Я серьёзно.
— Спасибо, — она взяла ухват и отступила на шаг. — Но у меня всё хорошо.
— Не ври, — сказал он тихо. — У тебя глаза как у загнанной лошади. И руки дрожат.
Ярослава опустила взгляд. Пальцы действительно подрагивали. Она сжала их в кулак.
— Я справлюсь, Добрыня.
— Я знаю, — он улыбнулся — открыто, тепло, без тени сомнения. — Ты всегда справляешься. Просто помни, что я рядом.
Она кивнула и пошла прочь, чувствуя спиной его взгляд. Хороший он. Добрый. И любит её — она знала это с детства, просто никогда не позволяла себе думать об этом всерьёз. Добрыня — это тихая гавань. Простая жизнь. Дом, хозяйство, дети. То, чего хочет для неё мать.
Но внутри неё, где-то глубоко под сердцем, билось другое. Тёмное. Сильное. Непонятное. И оно требовало совсем иного.
Она шла обратно через деревню, когда увидела его.
У околицы стояли трое верховых. Кони — гнедые, поджарые, не крестьянские — переступали с ноги на ногу, всхрапывая, и от них валил пар. Двое всадников были в кольчугах и при оружии — обычная княжеская дружина. Но третий, который спешился и разговаривал со старостой, выглядел иначе.
Высокий. Широкие плечи под тёмным плащом. Светлые волосы, коротко стриженные, выбивались из-под шапки. Лицо — резкое, точно вырезанное из дерева твёрдой рукой: прямой нос, твёрдый подбородок, светлые брови вразлёт. И глаза — серые, холодные, как зимнее небо.
Он повернулся, и их взгляды встретились.
На мгновение — всего на одно короткое мгновение — что-то внутри Ярославы дрогнуло. Не страх. Не любопытство. Что-то другое, чему она пока не знала названия. Как будто две струны, натянутые в разных концах комнаты, зазвучали в унисон.
Она отвела взгляд первой.