Страница 5 из 49
Ведунья выдохнула — длинно, прерывисто, как после долгого бега.
— Я вижу дар, — сказала она. — Но он… Слава, он не женский. Понимаешь? У тебя внутри — не паутина, не обережная вязь. У тебя — стальной каркас. Боевой контур. Воинский. Такое передаётся только по мужской линии. От отца к сыну.
— У меня нет брата, — прошептала Ярослава.
— Знаю. — Милана говорила медленно, подбирая слова. — Поэтому дар перешёл к тебе. Но он не изменился. Не подстроился под женское тело. Он так и остался мужским. Боевым. И ещё… Слава, у него есть форма.
— В каком смысле — форма?
— Твой дар… он ждал выхода много лет. Ты загоняла его внутрь, глушила, прятала. А он искал лазейку. И нашёл. — Милана замолчала, и в наступившей тишине снова послышалось это — низкое, глубокое, на самой границе слуха. — Слава, открой глаза. Только медленно.
Ярослава открыла.
В углу комнаты, где тени сгущались особенно плотно, что-то было. Не просто темнота — а сгусток мрака. Он пульсировал. Дышал. И в этом сгустке горели два янтарных огня — круглых, немигающих, с вертикальным зрачком.
Свечи мигнули все разом и погасли. Дом погрузился в темноту. А потом, спустя несколько ударов сердца, пламя само собой ожило — и в углу уже никого не было. Только тени. Обычные тени.
— Это то, что живёт у тебя за спиной, — тихо сказала Милана. — Филин. Только не совсем филин. Не настоящий. Он — часть тебя. Дар, которому ты не давала выхода, обрёл собственное тело. Ты не одна, Слава. Ты никогда не была одна.
Ярослава села на полу, обхватив плечи руками. Её трясло. Но странно — это была не дрожь ужаса. Это была дрожь облегчения. Потому что впервые за много лет кто-то сказал ей правду. Не «ты плохо стараешься». Не «ты позоришь род». А правду: с ней что-то есть. Это не болезнь. Не проклятие.
Или проклятие. Но теперь у него хотя бы было имя.
— Что мне делать? — спросила она севшим голосом.
Милана опустилась рядом, прямо на пол, прислонилась спиной к лавке и устало потёрла глаза. Пальцы у неё подрагивали — после такого обряда это всегда случалось.
— Я не знаю, — честно сказала она. — Я ведунья, Слава, не воин. Я умею снимать сглазы, лечить порчу, отваживать беду. Но учить боевой магии я не могу. Этого никто из наших женщин не умеет.
— Что же тогда?
— Есть один человек. — Милана повернулась к ней. — Твой дядя. Радомир. Брат твоего отца. Его изгнали из рода много лет назад. Говорили, его дар стал неуправляемым. Но он жив. И он знает, как обращаться с мужской силой. Если кто-то и может тебе помочь, то только он.
— Если согласится.
— Если согласится, — подтвердила Милана. — Такие, как он, не любят гостей. Но ты — его кровь. Может, это что-то значит.
За окнами сгустились сумерки. Туман, стоявший весь день, пришёл в движение — пополз по земле, закручиваясь прядями, заглядывая в мутные стёкла. Где-то далеко в лесу перекликались ночные птицы.
Ярослава сидела на полу, обхватив колени, и смотрела в тёмный угол. Там больше ничего не было. Но она знала: это ничего — временное. Оно вернётся. За спиной. В тени. В отражении в окне.
И впервые ей не хотелось бежать.