Страница 4 из 49
Они двинулись сквозь толпу — быстро, но не бегом, чтобы не привлекать внимания. Ярослава чувствовала, как внутри поднимается уже знакомое, липкое — гнев пополам со страхом. Сердце колотилось. Дышать становилось трудно. Ладони чесались, и она сжимала кулаки, чувствуя, как кожа на пальцах начинает саднить в тех самых местах, где утром прошла искра.
Они свернули в проход между двумя рядами лотков. Здесь было потише, поменьше народу, пахло рыбой и мокрым деревом.
— Вроде оторвались, — выдохнула Милана, оглядываясь.
— Нет, — сказала Ярослава.
Она не знала, откуда. Просто чувствовала — как чувствуют приближение грозы по тяжести в воздухе. Кто-то шёл за ними. Не отставал. Не приближался — но и не отставал.
— Сюда, — она потянула Милану в щель между двумя телегами.
Они протиснулись в узкое пространство, пропахшее прелым сеном, и замерли. Ярослава прижалась спиной к доскам телеги. Закрыла глаза. Ей казалось, она слышит шаги — не ушами, а чем-то внутри, тем самым механизмом, что включился в толпе. Шаги приближались. И вместе с ними нарастало что-то ещё — горячее, тёмное, требующее выхода.
А потом в проулке раздался крик.
Не её. Не Миланы. Чужой — мужской, грубый, полный животного ужаса.
Ярослава выглянула из-за телеги. В проходе, шагах в десяти, на земле лежал тот самый парень из толпы. Тот, что стоял у колодца. Он закрывал лицо руками, а сквозь пальцы текла кровь.
Над ним никого не было. Вообще никого.
— Что за… — выдохнула Милана.
Парень убрал руки от лица. По щекам его, от виска до подбородка, тянулись три глубокие рваные борозды — будто кто-то полоснул когтями. Он смотрел перед собой дикими глазами и бормотал одно и то же:
— Крылатый… крылатая тварь…
А потом он заметил Ярославу. Их взгляды встретились. И парень закричал снова — тонко, пронзительно, как кричат от невыносимой боли. Он вскочил, споткнулся, упал, снова вскочил и бросился прочь, петляя между телегами. Его крик ещё долго доносился издалека, пока не затих совсем.
Ярослава стояла, прижав ладонь к груди. Сердце колотилось часто-часто. Но страх вдруг ушёл, сменившись чем-то другим. Холодным. Ясным. Как родниковая вода.
— Слава. — Голос Миланы дрожал. — Ты это видела?
— Да.
— У него на лице — следы от когтей. Трёхпалые. Птичьи. — Милана сглотнула. — Покажи руки.
Ярослава подняла руки. Пальцы дрожали, но были чистыми. Ни крови, ни царапин. Только лёгкое покраснение на кончиках.
— Я ничего не делала, — сказала она. — Я просто разозлилась. Я хотела, чтобы он ушёл. Чтобы оставил нас в покое.
Она замолчала. Потому что поняла — точнее, внутри неё что-то сложилось в единую картину.
— Это не я, — сказала она медленно. — Но это случилось из-за меня.
Милана кивнула. Лицо её оставалось бледным, но взгляд был цепким, сосредоточенным — как у лекаря, который впервые видит редкую болезнь и пытается понять, как она устроена.
— Идём домой, — сказала она. — Вернее, ко мне. И по дороге ты расскажешь всё, что ещё не рассказала. Все сны, все мелочи, все странности, на которые ты старалась не обращать внимания.
Ярослава кивнула. Она больше не хотела не обращать внимания.
Обратно они шли окольными путями — не через луг, а задами, мимо покосившихся заборов и мокрых огородов, мимо пустырей, заросших полынью, мимо старого колодца с заржавевшим колесом. Туман сгущался. Садился на одежду мелкой водяной пылью. Пахло сыростью, прелой листвой и дымом из чьей-то печи.
Ярослава рассказывала. О сне с колоколом и падением. О голосе, который говорит внутри неё: «Пора». О том, как в детстве соседский мальчишка дразнил её, а потом вдруг перестал — потому что однажды ночью проснулся и увидел на спинке своей кровати огромную птицу, которая смотрела прямо на него. О том, как год назад во время ссоры с отцом в трапезной разом погасли все свечи, хотя окон не открывали. О том, что мать всегда говорила: «У тебя тяжёлый взгляд, Слава. Не смотри так на людей. Им неуютно».
Милана слушала молча. Не перебивала. Только под конец, когда до домика оставалось совсем немного, спросила:
— А птицу ты сама когда-нибудь видела? Не во сне. Наяву.
Ярослава задумалась. Она никогда не видела. Только тень. Только перья на подушке. Только сны, в которых она смотрит на мир откуда-то сверху, чужими глазами.
— Кажется, нет.
— А она тебя — да, — сказала Милана и толкнула дверь.
В доме было тепло. Милана зажгла свечи — много свечей, расставила их по кругу на полу, и маленькая комната наполнилась дрожащим золотистым светом. Тени заплясали по брёвнам стен, по пучкам трав, по бледному лицу Ярославы.
— Снимай плащ, сарафан. Оставайся в рубахе.
— Зачем?
— Чистку буду делать. Настоящую. — Милана уже доставала с полок глиняные плошки с мазями, мотки сушёных трав, холщовые тряпицы. — Ты пришла с вопросом: что с тобой не так. Я отвечу. Но для этого мне надо посмотреть. По-настоящему. Не глазами.
Ярослава сняла плащ, потом сарафан, осталась в тонкой льняной рубахе. Поёжилась — не от холода, от нетерпения. Села на лавку. Милана тем временем чертила мелом на полу круг — не ровный, а какой-то угловатый, больше похожий на паутину, чем на геометрическую фигуру. В узлах ставила свечи.
— Ложись в центр. На спину. Закрой глаза и дыши. Медленно. Считай про себя.
Ярослава легла. Пол был жёстким даже через половики. Она уставилась в потолок, где между балок темнели пучки трав, и попыталась дышать ровно. Сердце частило. В голове шумело.
Милана запела.
Это не было похоже на те обрядовые песни, что пели в тереме. И на заговоры деревенских бабок — тоже. Это было что-то низкое, горловое, почти нечеловеческое. Слова — если это вообще были слова — звучали не по-русски. И от этого звука воздух в комнате начал уплотняться. Давить на уши. На виски. На грудь.
Ярослава хотела открыть глаза — и не смогла. Веки налились свинцом. Тело стало непослушным. Она лежала и чувствовала, как Милана водит над ней руками, не касаясь, но так близко, что кожа начинала зудеть и покалывать, как перед грозой.
А потом ведунья замолчала.
Тишина рухнула разом, как топор. Даже свечи перестали трещать. Ярослава слышала только своё дыхание — частое, рваное, — и ещё что-то. Какой-то звук на границе слышимости. Низкий. Утробный.
Уханье.
— Глаза не открывай, — голос Миланы был чужим, напряжённым. — Лежи. Не двигайся.
— Что ты видишь?
Молчание.
— Милана. Что ты видишь?