Страница 3 из 49
Глава 2. То, что прячется внутри
Домик Миланы стоял на отшибе — в стороне от терема, в стороне от деревни, в стороне от всех. Крохотный, в два окна, с покосившимся крыльцом и замшелой крышей, он прижимался к стволу старой липы, как птенец к боку матери. Местные обходили его стороной. Ведунья — не барыня, не своя, не чужая. От таких не знаешь, чего ждать. Но Ярослава любила этот дом. Только здесь можно было дышать, не считая вдохи.
Внутри пахло сушёной мятой, пчелиным воском и чем-то ещё — терпким, чуть горьковатым, от чего мысли в голове становились ясными и спокойными, как вода в колодце. Пучки трав свисали с потолочных балок — зверобой, тысячелистник, какие-то незнакомые стебли с тёмными цветами, похожими на прищуренные глаза. На подоконнике горел глиняный светильник. Печь не топили, но в доме было тепло — Милана говорила, что это травы греют.
— Садись, — Милана кивнула на лавку, застеленную овчиной. — Чаю? Или сразу к делу?
Ярослава села, не снимая плаща. Её знобило — мелкой, противной дрожью, от которой сводило лопатки.
— Сразу к делу. Я устала не понимать.
Милана помолчала, глядя на неё. Потом сняла с крюка пучок какой-то травы, бросила в ступку и принялась растирать — мерно, неспешно, с тем особым ритмом, от которого у Ярославы всегда тяжелели веки.
— Давай сначала. Всё, что было. Ничего не упускай.
И Ярослава рассказала. Про сны, в которых она падает с высоты и слышит голос изнутри собственного тела. Про перья на подушке. Про искры из пальцев. Про вязь, которая чернеет в её руках. Про мать, которая считает её ленивой. Про отца, который молчит уже год. И про тень — про тень она сказала почти шёпотом, словно боялась, что та услышит и отзовётся.
Милана слушала молча. Руки, перетиравшие травы, не останавливались ни на миг. Но лицо застыло — такое лицо Ярослава видела только раз, когда к ведунье принесли испорченного ребёнка и Милана два часа вытягивала из него чужую волю, а потом уснула прямо на полу, бледная как полотно.
— Тень, — повторила Милана, когда Ярослава закончила. — Говоришь, она движется?
— Мне кажется. Я не уверена.
— А перья на подушке — это, наверное, голуби. А искры — сухой воздух. А вязь чернеет, потому что нитки гнилые, — Милана отставила ступку, вытерла руки о передник. Голос её звучал мягко, но Ярослава слишком хорошо её знала, чтобы не услышать за этой мягкостью напряжение.
— Ты мне не веришь?
— Я тебе верю, Слава. — Милана подошла ближе, взяла её за руки. Ладони у ведуньи были сухие, горячие, с огрубевшей кожей на подушечках пальцев — от постоянной работы с землёй и кореньями. — Поэтому мне и страшно. Ты пришла, чтобы я сказала, что всё хорошо. Но я не могу. Потому что это не хорошо. Это что-то совсем другое.
В доме повисла тишина. Даже травы под потолком перестали шуршать.
— Сегодня ярмарка, — вдруг сказала Милана. — Пойдём.
— Зачем?
— Тебе надо отвлечься. А мне надо посмотреть на тебя. — Она повязала платок, затянула узел под подбородком и обернулась. В зелёных глазах мелькнуло что-то новое — не страх, не тревога, а живое, острое любопытство. — Ты даже не представляешь, Слава, насколько ты необычный случай.
Ярмарка шумела на всю округу.
Она раскинулась на большом лугу за деревенской околицей — пёстрая, горластая, пропитанная запахами жареного мяса, мокрой шерсти и пряностей. У самого входа торговали птицей: куры кудахтали в плетёных клетках, гуси тянули шеи и шипели на прохожих. Рядом мужик в тулупе продавал горячий сбитень — из медного чана валил пар, сладкий, медовый, от которого у Ярославы сразу закружилась голова. Чуть дальше раскинулись лотки с тканями — ситец, лён, шерсть, а для зажиточных — бархат и тонкая шерстяная ткань. Торговцы надрывали глотки, зазывая покупателей. Цыганка со звонкими монистами предлагала погадать по руке. Где-то в толпе плакал ребёнок, ржала лошадь, хлопала по ветру парусина шатра. И надо всем этим — низкое, серое, как мокрая вата, осеннее небо.
Ярослава шла сквозь толпу, кутаясь в плащ. Рядом семенила Милана, то и дело дёргая её за рукав: «Смотри, пряники печатные!», «Ой, а вон там медведя водят!», «Слава, ты вообще когда в последний раз улыбалась?»
— Не помню, — честно ответила Ярослава.
— Вот и плохо. Пошли к пряникам, это лечит.
Они протискивались сквозь людскую реку, и вдруг Ярослава заметила странную вещь. Толпа всегда была для неё безликой — просто море голов, шум, движение. Но теперь что-то изменилось. Она слышала не просто гул — она различала голоса. Видела не просто лица — она выхватывала детали: дрожащие пальцы торговки, пересчитывающей медяки; нервный тик у парня с лотком ножей; слишком пристальный взгляд господина в добротном кафтане, который крутился возле прилавка с серебром, но ничего не покупал.
Это было не зрение. Это было что-то иное — словно внутри неё включился механизм, о существовании которого она не подозревала.
— Ты чего застыла? — Милана потянула её за рукав.
— Ничего. Задумалась.
Они подошли к пряничному лотку. Милана принялась выбирать — долго, придирчиво, пробуя каждый пряник ногтем на твёрдость, — а Ярослава стояла и смотрела в толпу. И чем дольше она смотрела, тем сильнее становилось ощущение — неприятное, холодное, как сквозняк по спине.
Кто-то наблюдал за ней.
Она повернула голову. На другой стороне луга, у лотка с кожаными изделиями, стоял человек. Высокий, в тёмном дорожном плаще, в низко надвинутом капюшоне. Лица было не разобрать, но поза — слишком неподвижная, слишком сосредоточенная — говорила яснее слов. Он не товар разглядывал. Он разглядывал её.
— Милана.
— М-м?
— За мной кто-то следит.
Милана мгновенно перестала жевать. Проследила за взглядом Ярославы — и никого не увидела. Человек в плаще исчез, растворился в толпе, точно его и не было.
— Ты уверена?
— Да. — Ярослава всё ещё смотрела на опустевший лоток. — Я не знаю, кто это. Но он смотрел на меня. Слишком долго.
Милана нахмурилась. Отложила недоеденный пряник.
— Ладно. Уходим.
— Погоди. — Ярослава взяла её за локоть. — Там ещё один.
Она сама не понимала, откуда знает. Просто взгляд сам выхватил из толпы новое лицо — молодой парень в поддёвке, стоявший у колодца на краю луга. Он не смотрел на неё. Но стоял подозрительно неподвижно. И руки держал в карманах — а так стоят те, кто прячет что-то, чего не хотят показывать.
— Двое, — прошептала Милана. — Слава…
— Вижу. Уходим.