Страница 2 из 49
— У тебя круги под глазами. Губы обкусаны. Волосы опять выбиваются, — мать убрала руку, вытерла пальцы о передник, будто коснулась чего-то нечистого. — Не понимаю, в кого ты такая. В нашем роду все женщины умели держать себя в руках.
Ярослава сжала зубы. Промолчала.
— Сегодня занятия с Верой и Лизой, — продолжала мать. — Будете плести обережную вязь. Вера уже второй уровень осваивает. А ты даже простой узел завязать не можешь.
— Я не умею, мама. Ты знаешь.
— Ты не хочешь научиться. Это другое. Иди.
Ярослава вышла, не оборачиваясь. В коридоре её нагнал привычный запах — воск, сухие травы, чуть затхлый воздух нетопленых комнат. Запах дома. Запах клетки.
Занятия проходили в светёлке — угловой комнате с большими окнами, выходящими в сад. Здесь было холодно, несмотря на растопленную печь, и пахло льном и крахмалом. Вера с Лизой уже сидели за своими пяльцами. Перед ними лежали мотки нитей — серебряные, золотые, чёрные, — а ещё деревянные коклюшки, булавки и схемы, наколотые на подушечки.
Обережная вязь была женским ремеслом рода. Её плели поколениями, передавая знания от матери к дочери. Вязью обшивали вороты рубах, манжеты, подолы. Она отводила дурной глаз, гасила чужую злую волю, защищала дом и домочадцев. Хорошая мастерица могла сплести такую вязь, что человек становился невидим для тёмных сил. Прабабка, рассказывали, однажды оплела целый воз — и тот проехал сквозь бурю, не замочив ни единой нитки.
Ярослава села за свои пяльцы. Взяла коклюшку. Нити привычно запутались в пальцах.
— Не так, — Вера подошла, поправила. — Смотри. Первый узел — «сторожевой». Нить идёт сверху, огибает булавку, потом вниз и влево. Видишь?
Ярослава видела. Она всё видела: как ловко Верины пальцы перебирают коклюшки, как нити ложатся ровным, послушным узором. Она понимала схему. Головой. Но когда сама бралась за дело, что-то шло не так. Нить рвалась. Или скручивалась узлами. Или темнела — натурально, на глазах, теряя серебряный отлив и становясь тускло-серой.
— Опять, — Лиза вздохнула. — Слава, ты, наверное, просто не стараешься.
— Я стараюсь.
— Ну да, конечно. — Лиза подняла свою вязь, лёгкую и воздушную, как паутина на рассвете. — Я вчера до ночи сидела. А ты?
Ярослава опустила глаза. Её вязь напоминала клубок, который драли котята. Узлы, петли, обрывы. И в самом центре — тёмное пятно, расползающееся по нитям, как синяк.
Вера переглянулась с Лизой и пожала плечами.
— Ладно. Попробуем ещё раз.
В этот раз нить не порвалась. Она вспыхнула.
Просто — раз, и между пальцев Ярославы пробежала золотая искра. Маленькая, жгучая. Нить свернулась, как от огня, и осыпалась пеплом на пяльцы.
Вера отдёрнула руки, будто обожглась.
— Что это было?!
— Не знаю, — прошептала Ярослава. Кончики пальцев саднило, как после ожога.
В комнате вдруг остро запахло грозой — хотя небо за окном было серым, но спокойным.
— Ты… — Лиза попятилась вместе с табуретом. — Ты вообще себя контролируешь?
Ярослава встала. Табурет отъехал назад с противным скрежетом. Коклюшки покатились по столу, одна упала на пол и закатилась в щель между половицами.
— Я выйду. Подышу.
Она почти бежала по коридору — мимо тёмных ликов пращуров, мимо закрытых дверей, мимо кухарки, которая шарахнулась к стене с подносом в руках. Холодный воздух ударил в лицо, когда она распахнула дверь чёрного хода и вылетела на задний двор.
Здесь пахло мокрым сеном и печным дымом. Куры копошились в курятнике. Старый пёс, спавший у крыльца, поднял голову, глянул на неё мутными глазами и снова улёгся.
Ярослава прижалась спиной к бревенчатой стене. Дышала глубоко и рвано, считая вдохи. Сердце колотилось где-то у горла.
Искра. Из пальцев. Такого не могло быть. Женская магия — это вязь, обереги, плавная сила, что стелется, как туман. Она не жжёт. Не взрывается.
Тогда что с ней не так?
— Слава!
Она вздрогнула и обернулась.
Через двор, подобрав юбки и перепрыгивая через лужи, к ней бежала Милана. Раскрасневшаяся, запыхавшаяся, с выбившейся из-под платка прядью волос. В руке — корзинка с травами.
— Я тебя везде ищу! Ты чего белая вся? Опять кузины?
Ярослава выдохнула. Милана. Единственный человек во всём тереме — во всём мире, — при котором можно было не притворяться.
— Не только, — сказала она. — Случилось кое-что.
Она протянула ладонь. Пальцы всё ещё дрожали, и на кончиках, там, где прошла искра, кожа покраснела и слегка вздулась.
Милана взяла её руку. Осмотрела. Поднесла к лицу, принюхалась — смешно, по-звериному, сморщив нос.
— Озоном пахнет, — сказала она. — И ещё чем-то. Сухим. Как перед грозой.
— Это плохо?
Милана подняла глаза. Они у неё были ясные, зелёные, как речная вода на солнце. И смотрели прямо, не мигая.
— Это странно, — сказала она. — Очень странно. Давай-ка я тебя почищу.
— В смысле?
— Обряд проведу. Настоящий, не как для вида. Ты же знаешь, я умею.
Ярослава знала. Милана была ведуньей — не по книгам, а по крови. Её бабка держала в страхе и почтении всю округу, к ней ходили и за приворотом, и за исцелением, и за тем, чтобы отвадить беду. Милана умела то, чего не умели дворянские дочки с их кружевами и оберегами. Она видела. Чувствовала. Слышала то, чего не слышали другие.
— Прямо сейчас?
— А чего ждать? — Милана подхватила её под руку. — Пошли ко мне. Чаем напою. И поглядим, что у тебя там внутри творится.
И она потянула Ярославу за собой — через двор, через калитку, через мокрый от тумана сад, туда, где за старой липовой аллеей притулился маленький домик ведуньи.
Ярослава шла и думала: Милана пока не спросила про перо. Про сон. Про искры. Но она спросит.
И ответы могут не понравиться им обеим.