Страница 44 из 49
— Ты не плохая мать, — сказала она тихо. — Ты просто не знала, что со мной делать. И я не знала, что делать с собой.
Она опустилась на ступеньку рядом с матерью. Взяла её за руку — холодную, дрожащую.
— Я не та дочь, которую ты ждала, — сказала она. — Я не та, кого ты хотела. Но я та, кто у тебя есть.
Мать посмотрела на неё. Долго. Молча. А потом вдруг подалась вперёд и обняла — крепко, отчаянно, как обнимают то, что боялись потерять навсегда.
— Прости меня, — прошептала она. — Прости.
— И ты меня, — ответила Ярослава. — За всё.
Они сидели на холодных ступенях терема — мать и дочь, — и плакали. И в этих слезах растворялись годы обид, годы непонимания, годы молчания. Это не было полным прощением — до него ещё далеко. Но это было началом. Первым шагом.
Сумрак, невидимый для чужих глаз, сидел на перилах крыльца и смотрел на них янтарными глазами. И в его взгляде Ярослава прочла то, что он не мог сказать словами: «Вот видишь. Они тоже умеют любить. Просто не всегда знают как».
Отец вышел на крыльцо, когда небо уже начало сереть.
Он остановился в дверях — высокий, сутулый, с красными от бессонницы глазами. Смотрел на жену и дочь, сидящих на ступенях. На их заплаканные лица. На их руки, сплетённые вместе.
Ярослава подняла голову. Встретилась с ним взглядом.
В его глазах она увидела не разочарование — как привыкла видеть все эти годы. Она увидела страх. Тот самый страх, о котором говорил Радомир. Страх потерять дочь так же, как он когда-то потерял брата.
— Отец, — сказала она.
Он не ответил. Только стоял и смотрел.
— Я ухожу. Сегодня. На север. С Радомиром.
При имени брата он вздрогнул. Но ничего не сказал.
— Я знаю, что ты его не простил, — продолжала она. — Знаю, что ты боишься дара. Боишься, что я повторю его ошибки. Но я не повторю. Я научилась. Он научил меня.
Отец молчал. Потом вдруг сказал — глухо, хрипло, словно каждое слово давалось с трудом:
— Я не боюсь дара. Я боюсь за тебя.
— Я знаю.
— Ты не знаешь. — Он шагнул вперёд. — Когда Радомир… когда это случилось, я был там. Я видел, как филин разорвал ему лицо. Я видел, как он сидел на полу и смотрел на свои руки, и не узнавал их. Я видел, во что превращается человек, который не может контролировать свою силу. И когда ты сказала, что у тебя такой же дар… — он запнулся, — я увидел это снова. Увидел тебя на его месте.
— Этого не случится, — сказала она.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что я не одна. — Она поднялась со ступеньки. — У меня есть Радомир. Он научил меня сдерживать дар. Есть Мирослав — он защищает меня. Есть Сумрак — он часть меня, и я его контролирую. Я не та испуганная девчонка, которая сбежала из дома. Я изменилась, отец. Посмотри на меня.
Он посмотрел. Долго. Внимательно. На её прямую спину, которой она больше не горбилась. На её поднятый подбородок. На её глаза, в которых теперь, он видел, временами вспыхивал янтарный огонь.
— Ты изменилась, — признал он.
— Я стала собой. Той, кем всегда должна была быть.
Отец опустил голову. Плечи его поникли. И вдруг он сказал то, чего Ярослава ждала всю жизнь:
— Я горжусь тобой.
Три слова. Всего три. Но они перевернули всё внутри неё. Она шагнула к отцу. Взяла его за руку — шершавую, тяжёлую, с белёсым шрамом от локтя до запястья.
— Я вернусь, — сказала она. — Обещаю.
— Я буду ждать.
Она обняла его — впервые за много лет. И он обнял её в ответ — неловко, неумело, как человек, который давно забыл, что такое тепло. Но это было самое настоящее объятие. Отцовское.
Мать, всё ещё сидевшая на ступенях, смотрела на них и плакала. Но теперь это были другие слёзы. Не горькие. Очищающие.
Рассвет уже занимался, когда Ярослава вышла за ворота терема. На душе было странно: легко и горько одновременно. Она попрощалась. Она сказала всё, что хотела сказать. Она получила то, чего не ждала: прощение. Признание. Любовь.
Сумрак скользнул с крыши и опустился ей на плечо — огромный, серый, с глазами, горящими, как два янтарных солнца. Он больше не прятался. Она больше не пряталась.
На полпути к сторожке её догнала Лиза. Запыхавшаяся, с мешочком в руках.
— Слава! Подожди!
— Что такое?
— Вот. — Лиза сунула ей мешочек. — Это от Веры. Она не решилась сама прийти, но просила передать. Там сушёные ягоды и оберег. Старый. Бабушкин.
Ярослава развязала мешочек. Внутри лежал маленький серебряный оберег — птица с расправленными крыльями, точь-в-точь как тот, что подарила Милана. И записка, нацарапанная корявым Вериным почерком: «Прости меня. Возвращайся живой».
— Передай ей спасибо, — сказала Ярослава.
— Обязательно. — Лиза помялась. — Слава… а можно я тебя обниму ещё раз?
— Можно.
Они обнялись. Потом Ярослава легко, впервые за долгое время, засмеялась:
— Береги их. Родителей. Веру. Всех. Ты теперь за старшую.
— Я? — Лиза округлила глаза. — Но я же младшая!
— Ты сильнее, чем думаешь. — Ярослава сжала её плечо. — Просто ты ещё этого не знаешь.
И пошла дальше, оставив Лизу стоять на тропе с круглыми от удивления глазами.
В сторожку она вернулась, когда солнце уже поднялось над лесом. Радомир и Мирослав уже проснулись и собирали последние вещи.
— Где ты была? — спросил Мирослав. Голос его был спокойным, но в глазах мелькнула тревога.
— В тереме. С родителями.
Радомир поднял бровь.
— И как?
— Хорошо. — Она сняла тулуп. — Мы поговорили. По-настоящему. Впервые за много лет.
— Они приняли тебя?
— Да. — Она помолчала. — Не сразу. Не полностью. Но это начало.
Радомир кивнул. Ничего не сказал, но она видела: он рад. Может быть, даже больше, чем показывал.
— Ты готов простить отца? — спросила она.
— Я? — Он усмехнулся. — Я его простил давно. Это он меня не простил.
— Может быть, когда-нибудь…
— Может быть. — Он отвернулся к печи. — Но не сегодня. Сегодня у нас другая задача.
— Дорога на север, — сказал Мирослав.
— Да. Спорные земли. Новая жизнь.
Ярослава подошла к окну. Посмотрела на лес, на снег, на тропу, уходящую вдаль. Туда, где за Чёртовым оврагом начинался новый мир. Опасный. Неизвестный. Свободный.
Она была готова.
— Тогда идём, — сказала она.