Страница 43 из 49
Глава 18. Возвращение блудной дочери
Решение пришло не сразу.
Ярослава промучилась им всю ночь — лежала без сна, смотрела в потолок, считала трещины на побелке. Раз-два-три. Раз-два-три. Старая привычка, ещё из терема. Только теперь она считала не для того, чтобы успокоиться, а для того, чтобы собраться с мыслями.
Завтра они уходят. На рассвете. На север. В спорные земли. Возможно, навсегда.
А она так и не попрощалась с родителями.
С матерью, которая всю жизнь требовала от неё быть той, кем она не могла быть. С отцом, который отводил глаза и молчал. Да, они не поняли её. Да, они отвергли её на совете. Да, мать сказала те ужасные слова: «Ты позоришь род». Но они были её семьёй. Единственной. И уйти, не сказав ни слова, не попытавшись напоследок достучаться, — это было бы неправильно.
Она сама не заметила, как перестала их ненавидеть. Может быть, после разговора с Радомиром. Может быть, после слияния с Сумраком, когда всё внутри наконец-то встало на свои места. Может быть, просто потому, что ненависть — слишком тяжёлая ноша, а она и так несла слишком много.
Она села на лавке. За окном ещё было темно. Радомир спал, укрывшись тулупом. Мирослав, свернувшись у печи, дышал ровно и глубоко.
— Сумрак, — позвала она тихо.
Тень за спиной шевельнулась. Филин вышел из мрака и сел на подоконник.
— Я должна сходить туда. Попрощаться. Ты со мной?
Сумрак моргнул. Она знала: он всегда с ней.
Она оделась быстро, стараясь не шуметь. Накинула тулуп, затянула пояс, сунула за голенище нож, подаренный Добрыней. На мгновение задержалась у двери — посмотрела на спящих Радомира и Мирослава. Двое мужчин, которые стали ей ближе, чем кто-либо из кровной родни. Учитель. Защитник. Два человека, ради которых она была готова на всё.
«Я скоро вернусь», — сказала она мысленно. И вышла в предрассветную тьму.
Дорога до терема заняла около часа. Ярослава шла знакомым лесом — тем самым, где впервые встретила Ратмира, где сидела три дня у ручья, где училась призывать Сумрака. Теперь каждый шаг отдавался в сердце глухой болью. Она покидала эти места. Возможно, навсегда.
У околицы остановилась. Терем стоял на холме, тёмный и молчаливый. В одном окне горел свет — в кабинете отца. Он не спал. Как всегда.
Она пошла через двор, и домочадцы, уже начавшие просыпаться, расступались перед ней.
Первой её увидела кухарка — та самая, что когда-то шарахалась от неё в коридоре. Она вышла из людской с ведром в руке, увидела Ярославу — и замерла. Ведро качнулось, вода плеснула через край. Кухарка открыла рот, чтобы что-то сказать, — и не смогла. Просто смотрела, как Ярослава проходит мимо, прямая, спокойная, с незримой тенью за плечами.
У конюшни стоял старый конюх. Он поклонился — впервые за всю жизнь. Ярослава помнила, как в детстве он ворчал, когда она приходила смотреть на лошадей: «Ходят тут всякие, пугают скотину». Теперь он кланялся. Она кивнула в ответ.
У крыльца её ждала Лиза. Младшая кузина, заплаканная, бледная, бросилась навстречу и схватила за руки.
— Слава! Ты вернулась! Я знала! Я верила!
— Я не вернулась, Лиза. Я пришла попрощаться.
— Попрощаться? — Лиза отшатнулась. — Но… куда ты? Надолго?
— На север. В спорные земли. Возможно, надолго.
Лиза всхлипнула. Потом вдруг обняла её — порывисто, крепко, как не обнимала никогда раньше.
— Ты самая смелая из нас, — прошептала она. — Самая сильная. Я всегда знала это. Всегда. Просто боялась сказать.
— Теперь сказала. — Ярослава мягко отстранила её. — Береги себя, Лиза. И никому не позволяй говорить, кто ты и какой тебе быть.
Лиза кивнула, вытирая слёзы. Ярослава пошла к крыльцу.
На верхней ступеньке стояла мать.
Она вышла, наверное, на шум. Или почувствовала. Или просто не спала — как отец. Она стояла в дверях терема, кутаясь в шаль, и смотрела на дочь.
Ярослава остановилась у нижней ступеньки. Подняла голову. Их взгляды встретились.
Сколько всего было в этом взгляде. Обида — старая, застарелая, как незаживающая рана. Горечь — от всех слов, которые были сказаны и не сказаны. Страх — не за себя, за дочь. И где-то глубоко, на самом дне — надежда. Робкая, почти незаметная. Но Ярослава теперь видела всё. Она больше не была той слепой девочкой, что выбежала из этого дома, хлопнув дверью.
— Я пришла попрощаться, — сказала она.
Мать не ответила. Только пальцы, сжимавшие шаль, побелели.
— Мы уходим сегодня на рассвете. На север. В спорные земли.
— С кем — мы? — Голос матери был сухим, надтреснутым.
— С Радомиром. И с Мирославом.
— С изгоем и с бывшим дружинником, — мать горько усмехнулась. — Хорошая компания.
— Лучшая, — спокойно ответила Ярослава. — Радомир научил меня управлять даром. Мирослав защищал меня, когда другие хотели забрать силой. Они — моя семья. Не по крови. По выбору.
Мать вздрогнула. По выбору. Эти слова ударили её сильнее, чем любые упрёки.
— Ты считаешь, что мы тебя не выбирали? — спросила она.
— А разве выбирали? — Ярослава поднялась на ступеньку. — Ты всю жизнь пыталась сделать из меня другую. Правильную. Удобную. Ту, что плетёт вязь, носит обереги, улыбается свахе. Но я — не она. Я никогда ею не была.
— Я знаю, — прошептала мать.
— Тогда почему? Почему ты не приняла меня такой, какая я есть?
Мать долго молчала. Потом вдруг опустилась на ступеньку — прямо там, где стояла, не заботясь о холоде и о том, что подол намокнет. Закрыла лицо руками.
— Потому что я боялась, — сказала она глухо. — Боялась за тебя. С самого твоего рождения. Ты была другая. Всегда другая. Я смотрела на тебя и видела… не знаю. Что-то тёмное. Что-то сильное. Что-то, что я не могла понять. И я пыталась… я пыталась сделать тебя нормальной. Безопасной. Чтобы никто не увидел. Чтобы никто не пришёл за тобой.
— Как пришли сейчас.
— Да. — Мать подняла голову. В глазах её стояли слёзы. — Я знала, что этот день настанет. Знала с тех пор, как ты впервые посмотрела на меня этим своим тяжёлым взглядом. Я просто надеялась, что успею… спрятать тебя. Уберечь.
— От чего? От меня самой?
— От мира. От людей, которые боятся таких, как ты. От дознавателей. От князя. От всего. — Она всхлипнула. — Я плохая мать. Я знаю. Я говорила тебе ужасные вещи. Я требовала невозможного. Но я… я правда хотела как лучше.
Ярослава смотрела на неё. На эту женщину, которую она всю жизнь считала холодной и жестокой. Которая требовала, приказывала, упрекала. И только теперь она увидела: за всем этим стоял страх. Не злоба. Не презрение. Страх. Страх потерять дочь.