Страница 21 из 49
Глава 9. Паршивая овца
Утром после битвы с филином Ярослава проснулась поздно.
Солнце уже стояло высоко и заливало сторожку бледным осенним светом, пробивавшимся сквозь щели в заколоченном досками окне. За этими досками, в лесу, пересвистывались синицы. В печи потрескивали дрова — кто-то подбросил их недавно, и огонь горел ровно, жарко, уютно. Пахло смолой, сушёными травами и травяным отваром — Радомир, судя по всему, уже успел сходить к ручью за водой и поставить котелок на огонь.
Ярослава села на лавке. Одеяло сползло с плеч. Она посмотрела на свои руки — исцарапанные, в синяках, с засохшей кровью под ногтями. Правое плечо ныло. Рёбра болели при каждом вдохе. Разбитая скула пульсировала тупой, ноющей болью. Но странно: это была хорошая боль. Честная. Такая, как после долгой и трудной работы, которую ты наконец-то сделал.
Она потянулась, поморщилась, коснулась пальцами повязки на предплечье — той, что Радомир наложил ночью. Вспомнила вчерашнее. Филина, вышедшего из темноты. Свой крик. Свой страх. И тот момент — когда всё изменилось.
Момент, когда она перестала бояться. Момент, когда тьма перестала быть врагом и стала частью её самой.
— Проснулась? — раздался голос от печи.
Радомир сидел на низкой скамеечке и помешивал отвар в закопчённом котелке. Двигался он медленно, чуть скованно — давала о себе знать старая рана в плече. Но голос был бодрым, почти весёлым.
— Вовремя. Завтракать будем. Вернее, обедать. Время-то уже за полдень.
— Сколько? — Ярослава не поверила.
— Далеко за полдень, говорю. Ты спала почти двенадцать часов. Я уж думал, не добужусь.
Она удивилась. Она не спала так долго с самого детства — и уж точно никогда не спала так спокойно. Без снов. Без голосов. Без уханья за окном, от которого кровь стыла в жилах. Впервые за много ночей — просто тишина. Просто покой.
— Садись, — Радомир кивнул на лавку. — Есть разговор.
Она накинула тулуп поверх изодранной рубахи, пересекла комнату, стараясь не наступать на осколки, которые они вчера не успели замести. Села. Приняла из его рук глиняную кружку с горячим отваром. Пах он мятой, зверобоем и чем-то ещё — горьковатым, но приятным. Сделала глоток. Ждала.
Радомир молчал долго. Смотрел в огонь, и лицо его, изрезанное шрамами, в дрожащем свете пламени казалось почти древним — как лики пращуров на стенах терема, только живые, настоящие. Потом он вдруг заговорил.
— Ты спрашивала, почему меня изгнали.
Ярослава подняла голову. Она и правда спрашивала — ещё в первый день, когда он открыл ей дверь. Но тогда он отмахнулся. А теперь, видимо, решил, что время пришло.
— Было дело, — сказала она осторожно.
— Хочешь знать?
— Хочу. Если ты готов рассказать.
Он отставил кружку, потёр шрам на левой щеке — старый, белёсый, пересекавший лицо от виска до подбородка. Тот самый, на который она всё время косилась, но не решалась спросить.
— Мне было двадцать три, — начал он. — Молодой, горячий, с даром, который проснулся поздно, но сразу — во всю мощь. У меня не было такого, как у тебя: снов, перьев, знаков. Мой филин пришёл одним ударом. Просто в один день — раз, и я понял, что могу разнести стену взглядом. Представляешь?
— Представляю, — сказала Ярослава.
— Меня учил старый воин из отцовской дружины. Звали его Горислав. Хороший был мужик. Жёсткий, но справедливый. Он говорил: «Сила — это не меч. Это рука, которая его держит. Если рука дрожит — меч убьёт не врага, а тебя». Я запомнил эти слова на всю жизнь.
Он замолчал, глядя в кружку. Ярослава не торопила.
— Я был лучшим, — продолжил он. — Лучшим учеником. Лучшим бойцом. Отец гордился. Род гордился. Меня прочили в княжескую дружину, а потом — в советники к самому князю. Белозеровы — старый род, но небогатый. А тут — такое будущее. Я думал, что весь мир у моих ног.
Он криво усмехнулся.
— А потом я влюбился.
Ярослава подняла бровь. Вот этого она не ожидала.
— Да, — он усмехнулся, увидев её лицо. — Представь себе. Был и такой грех. Её звали Зоряна. Из соседнего рода, Ясеневых. Слыхала о таких?
— Слыхала, — кивнула Ярослава. — У них земли за оврагом. Старая вражда с нашим родом.
— Именно. Ещё с дедовских времён что-то не поделили. А Зоряна была младшей дочерью главы рода. Красивая, как летний рассвет. И упрямая, как сто волков. Я её на ярмарке увидел — и пропал. Совсем.
Он замолчал, и в глазах его мелькнула такая тоска, такая старая, застарелая боль, что Ярославе стало не по себе.
— Мы встречались тайно, — продолжал Радомир. — Полгода. Лес, ручей, вот эта самая сторожка. Тогда она ещё не была заброшена — я сам её построил, для нас. Думал: поженимся, уговорим её отца, помирим роды. Молодой был, глупый.
— Её отец узнал?
— Выследил. И запретил нам видеться. Сказал: «Скорее земля разверзнется, чем я отдам дочь за Белозерова».
Радомир сжал кружку так, что побелели костяшки.
— Я пришёл к ним. Один. Думал: поговорим как мужчина с мужчиной. Но он не стал слушать. Приказал слугам вышвырнуть меня за ворота. А я… я не сдержался.
Он замолчал. Долго. Очень долго.
— Мой дар среагировал раньше, чем я успел подумать, — сказал он наконец. — Я не хотел. Клянусь тебе, не хотел. Но филин вырвался и ударил.
— Убил? — прошептала Ярослава.
— Нет. — Радомир покачал головой. — Но Зоряна была там. Бросилась между мной и отцом. Пыталась остановить. А филин уже не различал, кто враг, а кто нет. Он задел её.
Он коснулся шрама на своей щеке.
— Вот такой же. Через всё лицо. На всю жизнь.
Ярослава молчала. В горле стоял комок.
— Её красота — всё, чем она гордилась, — исчезла в один миг. Из-за меня. Из-за того, что я не смог контролировать собственную силу.
— Что с ней стало?
— Выжила. Вышла замуж через год. За какого-то купца из соседнего города. Он был вдовцом, и ему было всё равно, есть ли у жены шрамы. Говорили, была счастлива. Но я не знаю точно. Я её больше никогда не видел.
Радомир поставил кружку на стол. Поднялся, подошёл к печи, долго смотрел в огонь.
— Меня изгнали, — сказал он. — Не за дар. За то, что я не смог его контролировать. За то, что покалечил невиновного. За то, что опозорил род перед Ясеневыми. Отец сказал: «Ты мне больше не сын». И я ушёл. Сюда. В лес. Думал — навсегда.
— Но ты же не виноват, — сказала Ярослава. — Ты не хотел.
— В том-то и дело, что виноват. Дар — это ответственность. Если ты не можешь его контролировать, ты опасен. Для всех. Для врагов. Для близких. Для себя самого. Я не смог — и заплатил за это.