Страница 22 из 49
Он вернулся к лавке, сел. Посмотрел на Ярославу.
— Поэтому я и согласился тебя учить. Когда ты пришла, я увидел себя. Двадцать лет назад. Такой же дар. Такой же страх. Такая же растерянность. Я смотрел на тебя и понимал: если я не помогу, ты повторишь мои ошибки. Рано или поздно твой филин вырвется — и ударит не того человека.
Ярослава смотрела на него. На его седые волосы, стянутые в хвост. На шрамы, пересекавшие лицо, как трещины на пересохшей земле. На его глаза — серые, точь-в-точь как у отца, — в которых сейчас стояла старая, застарелая боль.
— Ты не паршивая овца, — сказала она. — Ты — лучший человек из всех Белозеровых. Единственный, кто меня понял.
Радомир хмыкнул.
— Ну, не знаю. Твоя подруга, ведунья эта, тоже тебя понимает. И дружинник твой, Мирослав, — тоже. И кузнец деревенский. Ты не одна, Слава. Ты просто этого долго не замечала.
— Может быть, — сказала она. — Но ты — первый, кто показал мне, что с даром можно жить. Не прятаться. Не блокировать. Жить.
— Жить можно, — согласился он. — Но это нелегко. Ты уже поняла: дар требует дисциплины. Ежедневной. Ежечасной.
— Я готова, — сказала она.
— Нет. — Он покачал головой. — Пока не готова. Вчера ты приняла дар. Это большой шаг. Но принять — мало. Теперь нужно научиться с ним говорить.
— Разве я не говорю? Филин — это я, ты сам сказал.
— Он — это ты. Но он — не вся ты. Он — часть тебя. Та часть, которая действует на инстинктах. На эмоциях. На гневе. А ты — та часть, которая думает. Которая решает. Которая выбирает. И пока эти две части не договорятся, ты будешь метаться между ними, как между двух огней.
— И как нам договориться?
— Для этого, — Радомир поднялся, взял с полки свой старый тулуп, — нужно не тренироваться. Нужно слушать.
— Что слушать?
— Его. Лес. Себя. — Он протянул ей тулуп. — Иди. Три дня. Одна. В лесу. Без еды, без оружия, без магии. Просто сиди и слушай. Если филин захочет прийти — он придёт. Если нет — значит, ты ещё не готова.
Ярослава взяла тулуп. Он был тяжёлым, пах овчиной и дымом.
— А если нападут те люди? — спросила она. — Которые охотятся за мной?
— Вот и проверим, — сказал Радомир. — Придёт ли филин, когда ты действительно в опасности. Или только когда ты злишься.
— Это может быть опасно.
— Жизнь вообще опасная штука. Но лучше проверить сейчас, в лесу, чем потом, когда рядом будут люди. Ты боевой маг или деревенская девка?
— Боевой маг, — сказала она. И почти поверила в это.
— Тогда иди.
Она накинула тулуп, затянула пояс. Взяла мешок, в который Радомир предусмотрительно положил огниво и флягу с водой. У двери обернулась.
— Радомир.
— Что?
— Спасибо. За то, что рассказал. Про Зоряну. Про всё.
Он не ответил. Только кивнул.
Ярослава открыла дверь и шагнула в лес.
Первый день в лесу был самым трудным.
Она ушла недалеко от сторожки — примерно на версту к востоку, туда, где ручей делал широкую петлю и разливался маленьким озерцом. Место было глухое, нетронутое. Сосны стояли стеной. Земля была устлана толстым слоем бурой хвои, мягкой, как перина. Она нашла поваленное дерево — старую, замшелую сосну, рухнувшую когда-то давно, — села на неё, завернулась в тулуп и стала ждать.
Первые часы дались тяжело. Она не привыкла к бездействию. В тереме всегда находилось дело. У Радомира — тренировки, заготовка дров, бесконечная череда мелких обязанностей. А здесь, в лесу, не было ничего. Только она, ветер и бесконечное ожидание.
Мысли крутились привычной каруселью. Она вспоминала дом: мать с каменным лицом, отца, который отвёл глаза на совете, бабку-старейшину с её клюкой. Вспоминала Добрыню — как он стоял у калитки и сжимал в кулаке железную подковку. «Я сам сковал. На удачу». Она нащупала на шее кожаный шнурок, коснулась холодного металла. Подковка была при ней. Она не снимала её с того самого дня.
Вспоминала Мирослава. Его серые глаза, спокойный голос, то, как он встал между ней и толпой на площади. «Я поклялся защищать таких, а не охотиться на них». И его браслет на запястье — кожаный, с металлическими вставками, тот самый, что он отдал ей. Она носила его не снимая. Он до сих пор чуть пах хвоей и кожей — его запахом.
Эти мысли грели. Но и мешали.
— Перестань, — сказала она себе. — Ты здесь не для того, чтобы вспоминать. Ты здесь, чтобы слушать.
Она закрыла глаза и попыталась отключиться от всего. От голода. От холода. От воспоминаний. От ожидания.
Лес жил своей жизнью. Сначала она слышала только тишину — глубокую, всепоглощающую. Но чем дольше она сидела неподвижно, тем больше звуков проступало сквозь эту тишину. Шорох осыпающейся хвои. Далекий стук дятла. Плеск воды в ручье. Писк синицы. Треск сучьев под чьими-то лёгкими шагами — может, заяц, может, лиса. Шелест крыльев высоко над головой.
«Это филин? Или просто птица?»
Она попыталась позвать его — мысленно, как учил Радомир. Собрала внутри тепло, которое чувствовала после той ночи, направила его вовне. Но ответа не было. Тень за спиной молчала. И от этого молчания становилось тревожно.
«А вдруг он ушёл навсегда? — думала она. — Вдруг после той ночи, когда я его признала, он исчез?»
К вечеру она замёрзла и проголодалась. Радомир сказал: «Без еды». Она не взяла с собой ничего, кроме фляги с водой и огнива. Сидела на поваленном дереве, куталась в тулуп и смотрела, как солнце медленно опускается за верхушки сосен.
Ночью ей было страшно. Не за себя — за филина. За то, что она могла его потерять. За то, что, приняв его, она почему-то перестала его чувствовать. Раньше он был постоянно рядом — тёмное присутствие за спиной, уханье вдалеке, янтарные глаза в темноте. А теперь — ничего. Пустота.
— Где ты? — спрашивала она мысленно. — Ты здесь? Ты жив?
Тишина.
Волки выли где-то далеко, за оврагом. Их голоса разносились по лесу, тоскливые и протяжные. Ярослава сжималась в комок, натягивала тулуп до самого носа и думала: а что, если филин не вернётся? Что, если она останется одна — без дара, без силы, без защиты?
Эта мысль была хуже волков.
На второй день пришёл голод — настоящий, злой, сводящий живот.
Ярослава не ела почти двое суток. Фляга с водой опустела к полудню, и она спустилась к ручью, чтобы наполнить её. Руки дрожали. Голова кружилась от слабости. Она встала на колени у воды, зачерпнула ледяную влагу, напилась. Зубы ломило от холода.
«Три дня, — сказала она себе. — Радомир сказал: три дня. Значит, надо выдержать».