Страница 16 из 49
— Я считаю, — сказал Радомир медленно, — что бывают случаи, когда блокировка — не поражение. А милосердие. Но решать тебе.
Он поднялся и вышел — проверить силки. Ярослава осталась одна.
Решение пришло не сразу.
Она сидела у печи, смотрела в огонь и думала. Думала об Игнате, который теперь, возможно, на всю жизнь останется со шрамами. О Мирославе, который едва не убил её филина — а мог бы и убить, если бы захотел. О Радомире с его шрамами через всё лицо. О Добрыне, которому она сказала «не ходи за мной», потому что боялась за него. О Милане.
Она могла бы ранить любого из них. Могла бы убить. И даже не успеть понять, что случилось.
Бабка была права. Дар слишком опасен. Она не контролирует его. И неизвестно, сможет ли когда-нибудь.
А если не сможет — кто пострадает следующим?
Ответ пришёл под утро, когда небо за окном начало сереть. Ярослава поднялась, накинула плащ и тихо, чтобы не разбудить Радомира, выскользнула из сторожки. Путь её лежал к терему.
Не в сам терем — туда дорога была закрыта. К старой бане на задворках, где бабка-старейшина хранила свои травы и снадобья. Ярослава знала это место с детства: маленькая пристройка, куда запрещалось заходить под страхом наказания. Там пахло сушёной полынью, мёдом и чем-то горьким, незнакомым.
Она вошла, когда небо только начинало светлеть. В пристройке было темно. На полках стояли глиняные горшочки с мазями, пучки трав, мешочки с кореньями. Ярослава не знала точно, что искать. Но бабка однажды при ней говорила про «блокирующий настой». Семь трав, собранных в новолуние, настоянных на ключевой воде. Три капли — и дар засыпает. Не навсегда. Но надолго.
Она перебирала склянки, пока не нашла ту, что была подписана корявым бабкиным почерком: «Сон-трава. Блокировка. Не боле трёх капель».
Сунула склянку в карман и выскользнула обратно.
Первую ночь она не спала.
Сидела у печи, глядя в огонь, и прислушивалась к себе. Филин молчал. Настойка, которую она приняла перед закатом — ровно три капли, как велела надпись, — начала действовать. Дар внутри неё сжался, затих. Тяжесть, которая давила на плечи последние недели, отступила.
Стало легко. И пусто.
— Получилось, — прошептала она. И заплакала.
Потому что вместе с даром ушло что-то ещё. Что-то важное. Что-то, что она только начала узнавать. Себя.
Вторую ночь она тоже не спала. Боялась, что во сне филин вернётся. Боялась, что настойка перестанет действовать. Боялась, что никогда больше не почувствует его присутствия — и одновременно боялась, что почувствует.
На третью ночь Радомир заметил.
— Ты что творишь? — спросил он, глядя на её осунувшееся лицо, на тёмные круги под глазами.
— Ничего.
— Врёшь. Ты не спишь третьи сутки. И дар… — он прищурился, потянул носом воздух. — Дара нет. Ты его заблокировала?
— Да.
— Чем?
— Бабкиной настойкой.
Он выругался сквозь зубы.
— Глупая девчонка. Ты понимаешь, что ты сделала?
— Понимаю, — сказала она. — Я защитила вас. Тебя. Милану. Добрыню. Всех.
— Ты не защитила. Ты спряталась. — Он прошёлся по комнате, сжимая и разжимая кулаки. — Блокировка — это временная мера. Дар сильнее любой настойки. Он вернётся. И когда это случится, он будет зол.
— Я справлюсь.
— Ты не справишься! — он остановился напротив неё. — Ты не спишь, не ешь, травишь себя зельями. Ты себя убьёшь раньше, чем дар проснётся.
— Значит, так тому и быть.
Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом махнул рукой и вышел.
На четвёртую ночь она увидела его.
Спать не могла — даже если бы хотела, тело уже забыло, как это делается. Сидела у окна, смотрела на тёмный лес. Луна пряталась за тучами. В сторожке было тихо — Радомир спал на лавке, отвернувшись к стене.
А потом она его увидела.
Он стоял на опушке, прямо напротив окна. Огромный. Тёмный. Сгорбленный, как человек, но шире в плечах, чем любой человек. И глаза его горели. Два янтарных огонька в темноте, не мигая, смотрели прямо на неё.
Ярослава замерла. Сердце пропустило удар.
Он не должен был прийти. Настойка должна была его усыпить. Но он стоял там — не во сне, не на границе яви и дрёмы, а наяву, на расстоянии вытянутой руки, за тонким стеклом.
— Уходи, — прошептала она. — Уходи. Тебя нет.
Филин не двинулся. Только медленно, как во сне, наклонил голову набок. И ухнул.
Стекла дрогнули. С печной трубы посыпалась сажа. Радомир проснулся, вскочил, схватился за нож.
— Что такое?..
И тут филин ударил в окно.
Не клювом. Не когтями. Всем телом — огромной тёмной массой, которая вдруг перестала быть тенью и стала плотью. Рама треснула. Стекло брызнуло осколками. Холодный ветер ворвался в дом.
Ярослава закричала.
Схватила со стола подсвечник — тяжёлый, медный — и швырнула в окно. Филин отпрянул. Тень его мелькнула за разбитым стеклом и исчезла.
Тишина. Только ветер свистит в пустой раме и осколки хрустят под ногами.
Радомир стоял с ножом в руке. Дышал тяжело. Посмотрел на Ярославу.
— Он не уходит, — сказал он. — Видишь? Блокировка не работает. Ты его злишь.
— Я не знаю, что делать, — прошептала она.
— Я знаю, — он убрал нож. — Прекрати травиться. И начни учиться по-настоящему. Без страха. Без жалости к себе. Иначе он убьёт тебя.
Она не ответила. Только смотрела на разбитое окно, за которым в темноте снова загорелись два янтарных огня.
На следующий день в сторожку пришла Милана.
Она явилась без предупреждения — запыхавшаяся, с корзинкой трав и решимостью на лице. Оглядела разбитое окно, заткнутое тряпьём, Радомира с мрачным лицом и Ярославу — бледную, с чёрными кругами под глазами, дрожащими руками.
— Та-а-ак, — сказала она, ставя корзинку на лавку. — И давно это у вас?
— Четвёртый день, — буркнул Радомир.
— Четвёртый день! — всплеснула руками Милана. — И вы мне даже весточку не прислали? Слава, ты на себя посмотри! Ты на покойницу похожа!
Ярослава молчала. Сил спорить не было.
— Ты что, совсем не спишь? — Милана взяла её за подбородок, заглянула в глаза. — И настойкой травишься? Сон-травой?
— Откуда ты…
— Я ведунья, Слава. Я такие вещи за версту чую. — Она отпустила её и сердито поджала губы. — Ты понимаешь, что ты делаешь? Блокировка — это не выход. Это отсрочка. Филин — часть тебя. Ты не можешь его усыпить навсегда. Он вернётся — и будет хуже. Ты же сама видела.