Страница 15 из 49
Глава 7. Бессонница
Первые дни у Радомира были тяжёлыми, но Ярослава держалась.
Дядя гонял её с рассвета до заката. Заставлял бегать по лесу с полным мешком камней за плечами — «для выносливости». Учил дышать так, чтобы сердце замедлялось, а сознание прояснялось. Показывал, как складывать пальцы для боевого импульса — простейшего, самого слабого, который даже у начинающих воинов получался с первого раза.
У Ярославы не получалось.
Искры летели куда угодно, только не в цель. Энергия, которую она пыталась собрать в кулаке, растекалась по телу горячей волной, заставляя мышцы дрожать, а кожу — саднить. Филин не слушался. Он появлялся, когда она злилась, когда боялась, когда просто уставала — и исчезал, едва она пыталась позвать его осознанно.
— Ничего, — говорил Радомир, хотя желваки на скулах у него ходили всё чаще. — Привыкнешь. Дар долго спал. Его надо будить постепенно.
Но время шло, а лучше не становилось.
На третий день он попытался научить её ставить щит. Простейший — на пару секунд, от одного удара.
— Закрой глаза. Представь стену. Не кружево, не паутину — стену. Каменную. Толстую. Такую, которую не пробить.
Она закрыла глаза. Представила. Даже почувствовала — холод камня, его тяжесть. Но когда Радомир ударил по ней учебным импульсом — лёгким, едва ощутимым, — щит рассыпался, как сухая глина. А филин сорвался с ветки и ринулся на Радомира.
Дядя успел пригнуться. Когтистая тень пронеслась над его головой, ударила в ствол сосны, оставив три глубокие борозды на коре. Филин развернулся, заложил круг и исчез, растворившись в сумерках.
Радомир выпрямился. Потёр плечо — старая рана, наверное, давала о себе знать.
— Плохо, — сказал он. — Очень плохо.
— Я не хотела, — прошептала Ярослава.
— Знаю, что не хотела. В том-то и дело. Ты не хочешь, а он атакует. Значит, ты вообще его не контролируешь. Он контролирует тебя.
Она смотрела на царапины на сосновой коре — глубокие, рваные, как будто зверь прошёлся. Представляла, что было бы, если бы Радомир не успел пригнуться.
— Давай ещё раз, — сказала она.
— На сегодня хватит. — Он повернулся и пошёл к сторожке. — Завтра продолжим.
Но «завтра» стало только хуже.
На четвёртый день Ярослава пошла в деревню. Закончились травы для отвара, который Радомир пил от боли в повреждённой руке. Да и самой нужно было развеяться — четыре дня в лесу, среди сосен и мха, без единого человеческого лица, начинали давить на нервы.
Она шла знакомой тропой. Утро было ясным, холодным, птицы пересвистывались в ветвях. Где-то в вышине, она знала, парил филин — теперь он почти всегда был рядом, невидимый, но ощутимый, как тень на периферии зрения.
В деревне было тихо. У колодца бабы набирали воду. У кузни стучал молот — Добрыня работал. Ярослава накинула капюшон, чтобы не привлекать лишнего внимания. После совета прошло всего ничего, и она знала: слухи уже поползли.
Она успела дойти до лавки травницы — старой Ефимии, которая держала снадобья и не задавала лишних вопросов, — когда дорогу ей заступил Игнат.
Сын мельника. Здоровенный парень с бычьей шеей и маленькими, заплывшими глазками. От него разило брагой за три шага. Он был пьян — в такое-то утро, — и вид у него был весёлый и злой одновременно.
— Гляньте-ка, — осклабился он, раскинув руки и загораживая проход. — Сама Белозерова пожаловала! Та, что с филином! Ведьма лесная!
Бабы у колодца обернулись. Кто-то ахнул. Кто-то схватился за оберег.
— Отойди, Игнат, — сказала Ярослава.
— А то что? — он шагнул ближе. — Филина своего позовёшь? Давай, зови! Пусть все увидят, какая ты тварь!
Он схватил её за руку. Не сильно, не грубо — пьяно, по-дурацки, как хватают девку в хороводе. Без злобы. Без угрозы.
Но филин этого не понял.
Тень рухнула с неба быстрее, чем Ярослава успела вдохнуть. Крылья ударили по воздуху, подняв облако пыли. Когти полоснули Игната по лицу — раз, другой. Брызнула кровь. Игнат заорал, закрывая лицо руками, упал на колени.
— Убери! Убери её! Ведьма! Убьёт!
Ярослава отшатнулась. Внутри всё похолодело. Филин кружил над площадью, огромный, чёрный, с горящими янтарными глазами, и вид у него был такой, словно он только разогревался.
— Стой! — крикнула она. — Хватит!
Он не слушался. Спикировал снова, целя в скорчившегося на земле Игната.
И тогда между ними встал Мирослав.
Она не видела, откуда он появился. Просто в один миг площадь была пуста, а в следующий — он уже стоял над Игнатом, выставив перед собой раскрытую ладонь. С его пальцев сорвался серебристый импульс — не боевой, скорее щитовой, — и филин, налетев на него, отпрянул, закружил растерянно и растаял в воздухе.
Тишина. Только всхлипы Игната и шёпот баб у колодца.
Мирослав опустил руку. Повернулся к Ярославе. Лицо у него было спокойное, но глаза — холодные, как зимнее небо.
— Вы его не контролируете, — сказал он.
Это был не вопрос.
— Я знаю, — прошептала она.
— Он мог убить его. — Мирослав кивнул на Игната, которому уже помогала подняться жена мельника. — Понимаете? Убить. За то, что тот схватил вас за руку.
— Я не хотела…
— Я знаю, что не хотели. Но он — часть вас. И если вы не научитесь им управлять, он убьёт снова. И в следующий раз это будет не пьяный дурак. Это будет кто-то, кто вам дорог.
Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом повернулся и пошёл прочь — разгонять толпу, успокаивать баб, проверять, насколько серьёзно ранен Игнат.
А Ярослава стояла посреди площади и чувствовала, как внутри что-то умирает.
В сторожку она вернулась затемно. Радомир сидел у печи, чинил упряжь. Поднял голову, глянул на её лицо — и всё понял.
— Рассказывай.
Она рассказала. Про Игната. Про филина. Про Мирослава, который встал между ними и остановил кровопролитие. Про то, как бабы у колодца крестились и плевали через плечо. Про кровь на утоптанной земле.
Радомир выслушал молча. Потом отложил упряжь и потёр переносицу.
— Я думал, у нас больше времени, — сказал он. — Думал, дар будет просыпаться медленно. Постепенно. Но он не просыпается. Он уже давно не спит.
— И что делать?
— Учить дальше. Другого пути нет.
— А если не выйдет? — она подняла на него глаза. — Если я не смогу?
— Тогда дар придётся заблокировать, — сказал он просто.
Ярослава долго молчала.
— Бабка-старейшина предлагала то же самое.
— Знаю.
— Ты считаешь, она была права?