Страница 14 из 49
Ярослава сжала кулаки. Ладони зачесались, кончики пальцев начало покалывать — знакомо, как перед грозой. Она заставила себя дышать медленно.
— Я могу научиться, — сказала она. — Дядя Радомир…
— Не произноси это имя в этом доме! — вдруг выкрикнул отец.
Все вздрогнули. Даже бабка подняла голову.
Отец поднялся из-за стола. Лицо его, обычно бледное и бесстрастное, теперь горело красными пятнами.
— Радомир — изгой! — сказал он, и голос его дрожал от ярости. — Он опозорил род. Он не справился со своим даром. Он покалечил меня! — Он отдёрнул рукав, и все увидели старый белёсый шрам, тянувшийся от локтя до запястья. — Он не учитель! Он зверь! И если ты пойдёшь к нему — ты станешь такой же!
— Я уже пошла, — сказала Ярослава.
Тишина. Даже мать перестала дышать.
— Что? — прошептал отец.
— Я была у него. Этой ночью. Он согласился меня учить.
— Ты… ты была в лесу? У этого… — отец осёкся, не в силах подобрать слово. — Ты понимаешь, что ты наделала?
— Понимаю, — сказала Ярослава. — Я сделала выбор. Мой. Не ваш.
Бабка-старейшина стукнула клюкой об пол. Звук вышел глухой, тяжёлый, как удар колокола.
— Довольно, — сказала она. — Слушайте все. Я, хранительница рода Белозеровых, объявляю свою волю.
Все замолчали. Даже тётки перестали шептаться.
— Дар Ярославы должен быть заблокирован, — произнесла бабка. — Это не наказание. Это защита. Защита рода от силы, которой мы не можем управлять. Защита самой Ярославы от дара, который её разрушит. Ритуал блокировки я проведу лично. Через три дня, в новолуние.
— Нет, — сказала Ярослава.
— Это не просьба.
— Я сказала — нет.
Бабка посмотрела на неё долгим взглядом.
— Ты не понимаешь, девочка. Блокировка — это не смерть. Ты останешься жива. Сможешь выйти замуж, родить детей. Просто дар уснёт. Перестанет тебя мучить. Это милосердие.
— Это не милосердие, — сказала Ярослава. — Это убийство. Вы хотите убить часть меня. Ту часть, которая наконец-то дала мне понять, кто я такая.
— Ты — дочь своего отца, — сказала бабка. — Женщина рода Белозеровых. И этим всё сказано.
— Этим ничего не сказано, — Ярослава поднялась из-за стола. — Я — не только дочь. Не только женщина. Я — носитель дара. И я не позволю вам его отнять.
Отец вдруг ударил кулаком по столу.
— Тогда уходи! — крикнул он. — Уходи из этого дома! Если ты выбираешь Радомира и его путь — ты нам не дочь! Ты осквернённая! Ты… ты не моя кровь!
Слова упали, как приговор. Мать закрыла лицо руками. Тётки зашептались громче. Лиза, стоявшая в дверях, всхлипнула.
Ярослава посмотрела на отца. В его глазах стояли слёзы — или, может быть, ей показалось. Но лицо было каменным. Непримиримым.
— Хорошо, — сказала она. — Я уйду.
— Слава… — Милана шагнула к ней. — Слава, подожди. Может, есть другой путь…
— Нет, — сказала Ярослава. — Ты сама слышала. Меня здесь не держат.
Она повернулась и пошла к двери. Каждый шаг отдавался в висках глухим стуком. Внутри что-то кричало, рвалось, требовало выхода. Она сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони.
— Если ты уйдёшь сейчас, — раздался за спиной голос бабки, — обратной дороги не будет. Род не примет тебя. Ты станешь никем. Без имени. Без защиты. Без будущего.
Ярослава остановилась у двери. Обернулась.
— Лучше быть никем, — сказала она, — чем тем, кем вы меня видите.
И хлопнула дверью.
Никто не остановил её. Никто не окликнул. Только тишина за спиной — и едва слышный, придушенный всхлип. Чей — Лизы? Миланы? Она не обернулась.
По коридору, мимо резных ликов пращуров, глядящих со стен с немым укором. По лестнице, где на повороте висел дед Всеслав — тот, что когда-то носил такой же дар. Мимо кухарки, прижавшейся к стене. Мимо Веры, которая стояла в дверях светёлки и смотрела на неё круглыми от страха глазами.
Чёрный ход. Крыльцо. Двор. Калитка.
За калиткой её уже ждали. Милана догнала её, запыхавшаяся, с мокрым от слёз лицом.
— Слава! Слава, прости меня! Я не хотела! Они заставили! Сказали, что если я не расскажу, меня выгонят из деревни!
— Я знаю, — сказала Ярослава. — Я не злюсь.
— Правда?
— Правда. — Она взяла Милану за руку. — Ты единственная, кто сказал им правду. То, что они не захотели её услышать, — не твоя вина.
— Что ты будешь делать?
— Учиться. У Радомира. Как и собиралась.
— А потом?
— Не знаю, — Ярослава посмотрела на лес, темневший за околицей. — Посмотрим.
— Я буду ждать, — сказала Милана. — Если что-то понадобится — травы, зелья, чистая рубаха, просто поговорить — ты приходи. Я всегда здесь.
— Спасибо.
Они обнялись — крепко, как не обнимались никогда раньше. А потом Ярослава высвободилась, поправила мешок на плече и зашагала к лесу.
У опушки её ждал Добрыня.
Она не удивилась. Кажется, он знал всё, что происходит в её жизни, раньше неё самой. Стоял у старой сосны, переминаясь с ноги на ногу, и вид у него был такой, словно он не спал всю ночь.
— Я слышал, — сказал он. — Мне Лиза рассказала. Совет. Что тебя… что ты…
— Что меня выгнали, — закончила она. — Да.
— Я с тобой пойду, — сказал он твёрдо. — Куда бы ты ни шла.
— Не надо, Добрыня.
— Почему? — он шагнул к ней. — Я не боюсь. Ни дара твоего, ни филина, ни леса. Я сильный. Я помогу.
— Знаю, — она коснулась его руки. — Именно поэтому — не надо. Ты заслуживаешь простой жизни. Дом, кузня, семья. А со мной этого не будет. Со мной будут только лес, дар и те, кто за мной охотится. Я не хочу, чтобы ты пострадал.
— Это мой выбор.
— Нет, — сказала она тихо. — Это мой.
Он долго молчал. Потом достал из-за пазухи что-то маленькое на кожаном шнурке — железную подковку, грубоватую, но сделанную с любовью.
— Возьми. Я сам сковал. На удачу.
Она взяла. Сжала в кулаке.
— Спасибо. Я буду носить.
Он кивнул, не в силах говорить. Отвернулся и пошёл обратно — ссутулившийся, постаревший в один миг. Ярослава смотрела ему вслед, и сердце сжималось от боли и благодарности. Но не от любви. Не от той любви, о которой он мечтал.
А потом она развернулась и шагнула в лес.
Тишина обняла её, как старая знакомая. Под ногами шуршала хвоя. Где-то в вышине бесшумно скользила крылатая тень. Ярослава шла вперёд, не оглядываясь, и слёзы текли по её щекам — но она не вытирала их. Пусть.
Впереди была сторожка. Радомир. Уроки. Новая жизнь.