Страница 13 из 49
Глава 6. Семейный совет
До сторожки Радомира она добралась глубокой ночью.
Шла через лес почти на ощупь — луна спряталась за тучами, тропа терялась в темноте, и только филин, бесшумной тенью скользивший над верхушками сосен, указывал дорогу. Ярослава уже не боялась его. Теперь он был не чужаком, не монстром — частью её самой. Тёмной частью. Крылатой. Но своей.
Когда впереди замаячил огонёк — тусклый, дрожащий свет в окошке сторожки, — она едва не заплакала от облегчения.
Дверь открылась прежде, чем она успела постучать.
Радомир стоял на пороге с лучинкой в руке. Оглядел её — растрёпанную, замёрзшую, с мешком за плечами и красными от недавних слёз глазами, — и ничего не спросил. Просто отступил в сторону.
— Заходи.
В доме было тепло. Пахло травами и смолой. В печи потрескивали дрова. На лавке лежала всё та же волчья шкура. Ярослава опустилась на неё, сбросила мешок на пол и закрыла лицо руками.
— Рассказывай, — сказал Радомир, садясь напротив. — Всё. С самого начала.
И она рассказала. Про сваху, про разговор с матерью, про крик и осколки. Про Лизу, которая видела филина в окне. Про незнакомцев, которые ждали её у колодца и снова напали. Про то, как филин сорвался с неба и разодрал им лица.
Радомир слушал, не перебивая. Только желваки на скулах ходили.
— Значит, двое, — сказал он, когда она закончила. — Те же, что в лесу?
— Те же.
— Кто их послал, не сказали?
— Нет. Но они знают про дар. И им нужна я.
Радомир поднялся, подошёл к печи, поправил дрова. Молчал долго, глядя в огонь. Потом повернулся.
— Утром пойдёшь домой, — сказал он.
— Что? — Ярослава вскинула голову. — Я не могу. Я туда не вернусь.
— Вернёшься. Не насовсем. На день. Чтобы попрощаться.
— С кем прощаться?
— С родом. — Он скрестил руки на груди. — Если хочешь идти этим путём — иди открыто. Пусть род знает. Пусть решает: признать тебя или проклясть. Но тайком — не выйдет. Тайком только звери живут. А ты человек. И воин.
— Они не поймут.
— Может, и не поймут. Но ты хотя бы попробуй.
Ярослава долго молчала. Потом кивнула.
— Хорошо. Я пойду. Но если меня выгонят…
— Если выгонят, — он усмехнулся, — значит, здесь твой дом. У меня.
Утро выдалось серым и промозглым. С неба сыпалась мелкая ледяная крупа. Ярослава шла к терему, и с каждым шагом сердце стучало всё тяжелее. Она не знала, что скажет. Не знала, как посмотрит в глаза матери. Но Радомир был прав: прятаться больше нельзя.
У ворот её встретила Лиза. Заплаканная, бледная, она бросилась навстречу и схватила за руки.
— Слава! Ты жива! Я всю ночь не спала, думала — всё, не вернёшься. А тут такое…
— Какое?
— Там все собрались. В трапезной. С самого рассвета. — Лиза всхлипнула. — И Милану твою позвали. Она уже час как там. И бабка-старейшина вышла. Сама.
По спине Ярославы пробежал холодок. Бабка-старейшина. Хранительница рода. Та, что жила в дальней комнате терема и не показывалась даже по большим праздникам. Если она вышла — дело серьёзнее, чем Ярослава думала.
— А отец?
— И отец. И мать. И тётки со старшего подворья. — Лиза сжала её руки. — Это совет, Слава. Настоящий. Родовой. Как когда дядю Радомира изгоняли.
Ярослава высвободила руку и пошла к терему.
В трапезной было душно и тесно. За длинным столом, покрытым старой скатертью с вышитыми обережными знаками, сидели все. Мать — с каменным лицом, прямая как струна. Отец — серый, осунувшийся, с красными прожилками в глазах. Бабка-старейшина — маленькая, ссохшаяся, с клюкой в узловатых пальцах и глазами выцветшими, но цепкими, как у старой вороны. Дальние тётки, которых Ярослава не видела с прошлых поминок, сидели по краям стола и перешёптывались.
И Милана. Она стояла у окна, бледная, с плотно сжатыми губами. Когда Ярослава вошла, ведунья подняла на неё глаза — и в них читалось: «Прости. Меня заставили».
— Явилась, — сказала мать. Голос у неё был усталый, надтреснутый. — Садись.
Ярослава села. Никто не предложил ей чаю. Никто не подвинулся, чтобы дать место.
— Мы собрались здесь, — начала бабка-старейшина, и голос у неё оказался неожиданно звучным, совсем не старушечьим, — чтобы обсудить то, что случилось с дочерью этого дома. С Ярославой Белозеровой. Твоя кузина Вера рассказала нам о филине. О том, что творится у колодца. Но мы хотим услышать от той, кто видел всё своими глазами.
Она повернулась к Милане.
— Говори.
Милана сглотнула. Посмотрела на Ярославу — в её глазах стояла мука, — и заговорила.
— Я провела чистку. Настоящую, полную. Я видела её дар. — Голос ведуньи дрогнул, но она продолжила: — Он не женский. У Славы внутри — боевой контур. Воинский. Мужской. Такой дар передаётся от отца к сыну. Но сына нет. Поэтому он перешёл к ней.
По столу прокатился шёпот. Тётки заохали. Мать побелела как полотно.
— И ещё, — Милана перевела дыхание. — При ней есть дух-защитник. Филин. Он появился, потому что дар долго не находил выхода. Он — часть неё. Он защищает Славу. Но он же и опасен. Если дар не контролировать, филин будет нападать на всех, кого сочтёт угрозой.
— Вот! — мать вскинула голову. — Я же говорила! Это опасно!
— Помолчи, — оборвала её бабка. Повернулась к Милане. — Ты уверена? Это точно дух-защитник, а не порча? Не подселенец? Не чужеродная сила?
— Уверена, — сказала Милана. — Я видела его. Он вырос из её собственной тени. Он — это она.
Повисла тишина. Тяжёлая, вязкая, как смола. Ярослава сидела, глядя в стол, и чувствовала на себе взгляды — колючие, оценивающие, испуганные.
— Этого не должно было случиться, — произнесла наконец бабка-старейшина. — Дар передаётся по мужской линии. Женщина не может носить мужскую силу. Это противоестественно. Это… трещина в родовом порядке.
— Но он у меня, — сказала Ярослава. — Я не просила его. Не хотела. Но он есть.
— Значит, его нужно убрать, — отрезала бабка. — Заблокировать. Пока он не разрушил тебя и весь род.
Ярослава подняла голову.
— Заблокировать? Вы знаете, что это значит? Это как отрубить руку. Часть меня умрёт.
— Лучше часть, чем целое, — сказала мать. — Ты сама видела: филин нападает на людей. Он калечит их. Сегодня — чужие, а завтра — кто? Вера? Лиза? Я?
— Он защищает меня!
— Он неуправляем! — мать повысила голос. — Ты не можешь его контролировать! И никогда не сможешь! Потому что ты женщина, а не воин! Потому что не дано тебе!