Страница 3 из 7
— Может, продолжим выяснение отношений после завтрака? — предлагает, слезая с меня и наконец давая возможность вздохнуть. — Оладьи у бабули — это святое.
Я сажусь на кровати, понимая, что моя одежда сбилась, волосы похожи на гнездо, а на лице, наверное, отпечаток подушки.
— И больше никаких наказаний, — предупреждаю я, пытаясь придать голосу ледяной прокурорский тон. — Вы мне никто, и я вам ничего не должна.
Иван уже натягивает джинсы (и как я не заметила, что он успел надеть их так быстро — чёрт, я что, смотрела на его задницу? Да, смотрела. И у него отличная задница). Поворачивается ко мне с той же наглой улыбкой.
— Посмотрим, гражданочка прокурорша. Деревня маленькая, ночь длинная. А ты мне всё-таки должна объяснить, какого чёрта ты храпела так, что у меня картины упали.
Я хватаю подушку и запускаю ему в голову. Ловит, зараза. Ох, надо бы мне отсюда ноги уносить, но сперва завтрак, а после него вернусь в город. Вернусь же?
Глава 4
— Тёть Марь, Я так и не поняла, а этот тип вам кто? — шепчу я, налегая на оладьи, которые тают во рту, словно поцелуй первого любовника. — Я что-то не припомню у вас никаких родственников мужского пола, кроме покойного дяди Гриши.
Баба Марья пододвигает мне ещё парного молока, с пенкой, от которого у меня грудь наливается, кажется, ещё на полразмера. Всего один завтрак в деревне, а я уже чувствую, что мне одежда моя мала.
— Ванька — внук моей свояченицы. А та, в свою очередь, замужем за братом твоей мачехи. Так что он тебе никто, — она хохочет. — И ты ему никто. Родственники через десятые воды. Можете хоть жениться, хоть передраться — закон не запрещает.
— Я замужем, — напоминаю сухо, хотя внутри всё скручивается при мысли, что этот наглый зеленоглазый красавчик — вообще посторонний человек без родственных связей. То есть... нет ничего предосудительного, если бы я...
— Была, Марго, — вздыхает тётя. — Вчера, пока ты спала, твой Игорь звонил раз десять. Я не брала трубку, потом он мне эсэмэску прислал: «Передайте своей психопатке, что я подал на развод». А потом ещё одну: «И пусть забирает свои картошки, я их в коридор выкинул».
Медленно опускаю кружку и вздыхаю.
— Ну что ж, — говорю максимально ровным голосом, хотя внутри всё кипит. — Значит, развод. Значит, делёжка имущества. Значит...
— Значит, остаёшься у меня, — тётя Марья хлопает ладонью по столу так, что ложки подпрыгивают. — Отпуск, говоришь, у тебя? Нервы поправить? Вот и поправляй. Грядки вон запущены, Ванька всё руки не доходят, ремонтом занят. А мне помощница нужна.
И я соглашаюсь, сама не знаю, зачем. Наверное, чтобы доказать себе, что не сломалась. Чтобы мой Игорёк-херотряс увидел потом, как я цвету и пахну. А может, чтобы просто побыть там, где пахнет пирогами, а не предательством.
Конечно, я переселяюсь в голубую комнату — маленькую, светлую, с вышитыми занавесками и скрипучей кроватью. Не хватало ещё делить постель с этим молоденьким наглецом.
Но этот парень так и стоит перед внутренним взором... И его член. Боже, какой же у него... Нет, Марго, соберись. Ты прокурор — хоть и бывший — а не первокурсница.
Выхожу во двор, надев старые джинсы, футболку и панаму тёти Марьи, которая должна защитить от солнца. Сейчас как стану попой кверху над грядками, как устрою им прополку! Но когда я выхожу на крыльцо и обвожу взглядом участок, понимаю, что никогда не смогу принять столь двусмысленную позу, ибо в левом углу двора, возле покосившейся беседки, стоит ОН.
Иван... В одних коротких шортах, которые сидят на бёдрах так низко, что видна каждая мышца пресса, ведущая туда, куда мне смотреть вообще не положено. Он что-то сверлит, склонив голову набок, и капельки пота стекают по его лопаткам, по рельефной спине, по бицепсам, которые перекатываются под кожей, когда он поднимает инструмент.
А я застываю как вкопанная, кажется, даже дышать перестаю.
Зеленоглазый, словно чувствуя мой взгляд, поднимает голову, поворачивается и скалится своей наглой улыбкой:
— Забор зенками прожжёшь, гражданочка прокурорша. Я, конечно, польщён, но у меня работа.
— Я не смотрела! — вру так громко, что петух на соседнем дворе испуганно кукарекнул. — Я... просто оцениваю масштаб бедствия. Тётя Марья говорила, у неё тут крыша течёт, забор валится, а у тебя вид... декоративный. Сомневаюсь, что ты справишься.
— Декоративный? — его бровь ползёт вверх.
— Ну да, — я складываю руки на груди. — Такие красавчики обычно гвоздя забить не могут. Максимум — селфи на фоне стройки.
Иван откладывает дрель, медленно выпрямляется и идёт ко мне босиком, каждым шагом заставляя моё сердце биться всё чаще.
— А ты, Марго, смелая, — говорит он, останавливаясь в двух шагах. От него пахнет деревом, потом и чем-то неуловимо мужским, отчего у меня немеют пальчики на ногах. — Сначала называешь меня мальчиком по вызову, потом оккупантом, теперь декорацией. А ведь я, между прочим, эту беседку своими руками построил, крышу тёте Маше перекрыл и проводку поменял.
Неверяще смотрю на беседку. Действительно, новая, аккуратная, с резьбой. Потом перевожу взгляд на мужские сильные руки с чёткими венами, слегка грязные от работы.
И мне становится стыдно. Немножко. Ну, самую капельку.
— Ну, может, ты и умеешь что-то кроме... — я закусываю губу, потому что не знаю, как закончить фразу.
— Кроме чего? — он наклоняет голову, и его зелёные глаза становятся тёмными, как лес в полночь.
— Кроме как приставать к незнакомым женщинам, — нахожусь я, но голос предательски сел. — Но уверена, что я лучше тебя с молотком управляюсь.
Наглец улыбается. Очень опасно и провокационно.
— Ладно, докажи, что я не умею забивать гвозди, — предлагает, протягивая мне молоток.
Я выхватываю молоток, зачем-то подхожу к доске и с размаху — БАМ! — гвоздь уходит в дерево по самую шляпку. С одного удара.
— Видал? — говорю с вызовом, но тут же ругаю себя за то, что я, взрослая женщина, повелась на «слабо».
— Видал, — Иван стоит у меня за спиной. — А теперь дай я покажу, как надо.
— Я и так... — начинаю я, но он берёт мою руку с молотком в свою, и его грудь прижимается к моей спине.
— Держи ровнее, — шепчет мне в макушку, и я чувствую, что колени официально объявляют забастовку. — И не дрожи.
— Я не дрожу, — шепчу в ответ, хотя дрожу так, что гвоздь, кажется, пляшет.
— А должна, — усмехается он. — Потому что ты, Марго, очень красиво краснеешь для женщины, которая умеет забивать гвозди и не желает признавать, что я ей нравлюсь.