Страница 4 из 7
Резко разворачиваюсь, упираясь ладонями в горячую грудь (абсолютно случайно, конечно), и смотрю снизу вверх:
— Слушай, Ваня... Ты, конечно, мастер на все руки, но если ты ещё раз...
— Что? — его рука ложится на мой затылок, пальцы зарываются в волосы под панамой. — Вызовешь полицию? Так она далеко. Или сама арестуешь? У тебя даже наручников нет.
Я открываю рот, чтобы сказать что-то острое, но с крыльца раздаётся голос бабы Марьи:
— Молодёжь! Если вы собрались там друг друга гвоздями прибивать — имейте совесть, я обедать через час накрываю!
Мы замираем. Я отскакиваю так, будто меня током ударило. Ваня же совершенно спокойно берёт из моих рук молоток и подмигивает:
— Продолжим после обеда, гражданочка. У меня ещё забор в твоём присутствии нуждается.
— В моём присутствии?! — недоумеваю я.
— Ага, — он уходит, белозубо улыбаясь, и я готова проклясть тот день, когда решила, что деревня — это скучно. — Ты меня вдохновляешь, Марго. Злишь — аж руки чешутся.
Словно пугало стою посреди огорода рядом с грядкой, которую так и не прополола, и понимаю: если здесь останусь ещё на неделю — я или убью этого хама, или...
Глава 5
Вечер опускается на деревню мягкий, тёплый, с запахом скошенной травы и далёким лаем собак. Я успела прополоть ровно три грядки, сломать ноготь и мысленно прибить Ваню раз двадцать — то за наглую улыбку, то за то, как он смотрит, когда я нагибаюсь над огурцами.
Но к закату усталость берёт своё. Я сижу на крыльце, пью чай с мятой и чувствую, как мышцы ноют приятной болью.
— Марго, Ваня, — выходит баба Марья с веником в одной руке и простынёй в другой. — Идите в баню. Истопила уже.
— Я не хочу, — отвечаю машинально, потому что идея оказаться с этим... этим зелёноглазым искусителем в одном помещении, пусть даже и в русской парилке, заставляет моё сердце биться неприлично быстро и раскатисто.
— Не пойду, — повторяю твёрже. — Я лучше умывальником. Или из ковшика.
— Маргош, — вздыхает тётя с таким видом, будто я капризный ребёнок. — Ты целый день на грядках горбатилась, у тебя спина будет завтра не своя. А в баньке — благодать. Ваня, скажи ей.
Иван стоит возле сарая и смотрит на меня с выражением, которое я не могу прочитать.
— Я не буду к тебе приставать, — говорит ровно, без обычной наглой усмешки. — Обещаю. Никаких... — он чуть кривит губы, — наказаний. Будет прилично. Я даже на твою сторону бани не посмотрю.
— Как трогательно, — фыркаю я, но внутри что-то ёкает. — Рыцарь в шортах.
— Могу и без них прийти, — парирует он, и ярость возвращается — слава богу, знакомая, безопасная.
— Ладно, — сдаюсь я, потому что спина действительно ноет, а баня от бабы Марьи — это всегда пар такой, что кости тают. — Но если ты хоть слово...
— Клянусь, — красавец прижимает руку к груди, и жест получается почему-то совсем не шутовским. — Буду нем, как партизан на допросе. И сдержан, что отшельник, принявший аскезу.
Баня у тёти Марьи — настоящая, чёрная, с низким потолком, тяжёлым духом берёзового веника и тишиной, которая давит на уши. Я наматываю простыню стараясь прикрыть как можно больше тела — вроде и не голо, и не стыдно. Ваня уже внутри, сидит на нижнем полке, отвернувшись к стене и даже не смотрит в мою сторону.
— Честный? — спрашиваю с вызовом.
— Честный, — отвечает он, не поворачиваясь.
Я сажусь на противоположный край, поджимаю ноги под себя. Простыня сползает с плеча, и тут же её поправляю. Пахнет деревом, мятой и чем-то ещё — наверное, тем самым веником, который мокнет в шайке. Вода шипит на камнях, а тишина затягивается.
— Ну и дурацкая ситуация, — первой не выдерживаю я.
— Дурацкая, — соглашается он. Голос звучит глухо, без обычных ноток. — Я правда не хотел, чтобы так вышло. С той ночью.
— А как ты хотел? — я чуть поворачиваюсь, вижу его затылок, тёмные волосы, влажные от пара.
— Я проснулся от того, что меня кто-то ощупывает, — его голос дрожит от сдерживаемого смеха. — Думал, приснилось. Потом понял — нет, не приснилось. Ты там такие круги по моим мышцам выписывала... У меня вообще мозг отключился.
— Не напоминай, — тру лицо руками. — Я приняла тебя за эротический сон. У меня... давно ничего такого не было.
Парень медленно поворачивается, а я автоматически вжимаюсь в стенку, но он не придвигается ко мне.
— Прости, — говорит вдруг. Серьёзно. — Я нагрубил тогда утром. Напугал. И вообще... я знаю, что выгляжу как тот ещё козёл.
— Выглядишь? — усмехаюсь я. — Вань, ты ведёшь себя как козёл. Извини, это профессиональное — называть вещи своими именами.
— А ты ведёшь себя как фурия... — глаза у него в полумраке бани кажутся почти чёрными. — Но я понимаю почему. У тебя был дерьмовый день. И муж — дерьмо. И работа... тётя Марья рассказала.
— Много ты знаешь, — бурчу, но без огня.
— А ты много знаешь обо мне? — вдруг спрашивает он. — С ходу назвала меня мальчиком по вызову. Потом — декорацией. Почему?
Принципиально молчу. Потому что правда — неприятная.
— Потому что ты красивый, — наконец говорю. — Очень. Такие обычно... пустые. Или думают, что мир у их ног. И вот теперь я не могу понять, кто ты, Ваня? И что делаешь в этой богом забытой глуши. Тебе бы в рекламе нижнего белья сниматься да быть лицом какого-нибудь известного бренда.
Он поднимает глаза и смотрит на меня так, что я забываю дышать.
— Я был скульптором, — говорит он, словно беседуя с самими собой. — И может быть, ещё стану. Не знаю. Я учился в академии, потом были выставки — в Москве, в Петербурге, даже в Париже одну сделал. Две персональные. Продавал работы коллекционерам, меня называли восходящей звездой, — он усмехается горько. — А потом я понял, что больше не могу. Что эта блестящая, яркая, шумная жизнь, она меня съела. Я перестал чувствовать материал. Перестал видеть форму. Я выходил в мастерскую, смотрел на глину и... пустота... как в колодце без дна.
Забываю, как дышать и слушаю, не перебивая. Пар оседает на коже капельками, и мне почему-то холодно от слов Вани, хотя в бане жара.
— И ты уехал, — договариваю за него. — Сюда.
— Да. Тётя Марья пустила. Дом старый, но мне здесь... тихо. Здесь есть форма и текстура. Дерево, земля, небо, — парень мечтательно смотрит в потолок, где переплетаются тени от пара. — И я начал потихоньку лепить. Сначала просто так, из глины, что накопал у ручья.
Потом...
Он замолкает.
— Что потом? — тихо спрашиваю я.