Не Просто Людин

Глава 21

Состояние, когда в голове нет ни единой мысли и ни одного чувства — отличная возможность. Вот только я пока не придумал, для чего именно. Мыслей — то не было.

Я стоял на плацу и просто наблюдал, как этот человечек в форме прапорщика пытается и пыжится меня продавить своей ментальной аурой. За время этой экзекуции досталось всем. Уже вся наша команда, кроме Толстого, валялась на бетоне, схватившись за головы. Толстый стоял несгибаемым стержнем. Из его носа текла кровь, лицо побледнело, но он застыл, как истукан.

Смотрелось хорошо. Мы — два колосса, стоим, а вокруг валяются слабые людишки. Прапорщик прыгает, машет руками, давит силой воли, пытаясь привлечь наше внимание.

Стоп. Почему я могу пережить его воздействие? Это моя старая устойчивость к ментальному воздействию? Или это из — за сожранной Жемчужины? Жемчужина ритопса изменила моё тело, я это точно знал. И если прапорщик сейчас что нибудь такое поймёт, блин как бы знать.

Разум и простой расчёт взяли верх. Я глухо застонал, схватился за голову и осел на колени, присоединяясь к остальной барахтающейся массовке. При этом я продолжал из — под опущенных век спокойно изучать обстановку.

Напряжение спало так резко, будто проткнули воздушный шарик. Прапорщик закончил воспитательную работу и чеканным шагом удалился.

— Чё ему было надо? — прохрипел Масло, всё ещё валяясь на полу.

— Не знаю, — прошептал Костя. — Вон у этих надо спросить, я даже слушать не мог.

Вон у этих — это он про нас с Толстым.

— Отчёт ему надо! Он же приказал отчитаться после завтрака, — держась за виски, простонала Зара.

— Ага, — согласился Ржавый, с трудом поднимаясь. — Только он сказал «после завтрака» — это может быть и вечер.

— Ну, он, по — моему, ясно дал понять, что после завтрака — это сразу, как он выйдет из столовки, — сказал я страдающим голосом.

Все болезненно поморщились — видимо, для них это прозвучало слишком громко.

— Пошли в столовку, жрать охота так, что кишки сводит, — добавил я.

— Столовка до девяти, а сейчас полдесятого, — покачал головой Туча, вставая на ноги.

— За искры пошли… — ответила Зара.

— Сначала поделить! — тут же вставил Масло, мгновенно забыв про головную боль. — Всем по двадцать, Зайцу десять!

— Не, так не бьётся, — не согласился Костя, вставая между мной и здоровяком. — Всем по девятнадцать, Зайцу двенадцать.

Дальше пошёл ожидаемый спор. Масло пытался выкроить ещё пару искр сверху, набычившись на первокурсников. Но Костя упёрся намертво, резонно напомнив, что они, вся пятерка Ржавого вообще — то обязаны были сдать всё на выходе. Просто из — за прорыва Ритопсов и суматохи с проверками про искры в наших карманах тупо забыли. Так что теперь Ржавый может радоваться, но возможно не так долго как хотел бы, а вообще нужно поступить и поделить все по честному, то есть так как посчитал Костя. Шантаж Кости прошел ерно и все согласились на предложенный вариант. Костя защищал и меня, и всю нашу четвёрку.

В итоге: десять искр мы отдаём старшакам прямо сейчас — за аренду того хлама, что служил нам оружием. А треть с дохода заплатим, когда закупимся нормально.

— Всё порешали! Айда жрать! — хлопнул я в ладоши.

— Да! — поддержали меня все, кроме Масла, который всё ещё шевелил губами, пересчитывая.

— Ладно, — кивнул он наконец. — Идём в буфет. Одна искра — это полный день: завтрак, обед и ужин. По минимальному набору.

Минимальный набор за искру оказался отличным. Гречневая каша с сухофруктами, зато без ограничений. Плюс бутерброд с мясом и чай.

Я накинулся на еду так, словно не ел месяц. Моё тело требовало калорий. Как только первая ложка упала в желудок, по мышцам разлилось горячее, блаженное тепло. Становилось нереально хорошо. Но стоило мне сделать паузу хотя бы на минуту, как внутри просыпалась сосущая пустота. Тело кричало: «Ещё!».

Я съел три огромные порции каши подряд. Остальные смотрели на меня с лёгким обалдением, но мне было плевать. Я забивал желудок до отказа, пока голод наконец не отступил, сменившись тяжёлой, но приятной сытостью.

Вроде отпустило.

Объетые и довольные, ровно в десять ноль — ноль мы всей девяткой построились на плацу.

Все девять человек. Прапорщик молча слушал ругань лейтенанта — куратора команды Ржавого. Они стояли достаточно близко, и мы в полной мере наслаждались всеми высказываниями офицера. О родственниках Парова, о его сомнительных способностях, о его наглости… Лейтенант распинался ровно до того момента, пока не узнал должность и дар прапорщика.

Тут лейтенант резко стушевался. Спесь слетела с него в секунду, и дальше общение пошло уже… намного, прямо сильно смирнее. Там же он покорно согласился, что объединить команды первого и второго курса — это просто отличная идея для нашего всестороннего обучения.

Короче, лейтенант всухую слил свою команду под Парова. О чём тут же и объявил, чеканя слова:

— Оловин! До момента принятия присяги новобранцами, твоя звезда поступает в полное распоряжение прапорщика Парова.

Вот так наша надежда на более спокойную жизнь и закончилась.

— Оловин! Ко мне! — приказал прапор, как только лейтенант поспешно ушёл. — Доклад я так и не слышал!

Ржавый кратко, но по делу рассказал всё, разве что о том, что мы искры не сдали, благоразумно не упомянул.

— Ясно! Значит, до нормы не дотягиваете, — ухмыльнулся Паров.

— Если бы не Ритопсы, мы бы набрали…

— Ясно, — отрезал прапорщик. — Завтра выходите в два часа, чтобы у вас было время добить норму. А сейчас — марш по урокам.

До аудитории Паров довёл нас лично. Он с порога объяснил преподавателю, что мы, нерадивые, задержались в подземелье исключительно по собственной глупости, и заверил, что больше мы ни разу не опоздаем ни на один урок. Обещая это, прапор смотрел на нас таким многообещающим взглядом, что мне от всей души не захотелось его разочаровывать. Остальные прониклись ещё сильнее.

Из — за задержки мы пропустили первые два урока обществознания. Никто не расстроился.

Третий урок — Анатомия тварей и тактика добычи искр. Профессор Корофф, Альберт Уланович. Он говорил так тихо, что приходилось напрягать слух. Оттого в аудитории на пятьдесят человек стояла мёртвая тишина. Было слышно только, как скрипят ручки по бумаге.

Само собой, у нас не было ни ручек, ни тетрадей. Только задубевшие бушлаты, вставшие колом от засохшей крови. Мы смердели потом, кровью и требухой.