Негоциант

Глава 13

— Фрол, давай сюда топор! — не веря своим глазам, сдавленно просипел я.

Недоумевающий Мезенцев вручил мне походный топорик. С третьего удара я отбил обухом кусок кварца ладони в две, и на свежем изломе опять блеснуло — та же рваная нить, только теперь она лежала у меня в руке.

Взять образец, запомнить место, идти грузиться. Именно так я запланировал. Через минуту оказалось, что белая полоса уходит вправо и вверх, под наклоном… и надо же понять, докуда она тянется, верно?

Через четверть часа я стоял на карнизе саженях в трёх над галькой и долбил обухом по камню. Ещё через полчаса слез, обошёл скалу понизу и нашёл второй выход кварца — шире первого.

«Ещё один, и всё!» Так говорит каждый, кто не собирался напиваться.

Золото попадалось не везде. В одном сколе густо, в трёх подряд пусто, потом опять густо. Как в покере, когда пошла карта: ты уже знаешь, что пора вставать из-за стола, но следующая сдача же может быть лучше. И следующая. И «ещё одна, последняя»!

Я всегда считал «золотую лихорадку» болезнью идиотов. Немытые мужики с лотками, бросившие дом ради тени надежды, которая, к тому же, сбывается ох как нечасто. В казино я насмотрелся на людей этого сорта: человек заходит на полчаса, а выходит через сутки без часов и без штанов! Причём, что характерно, всю дорогу он совершенно уверен, что полностью контролирует ситуацию. Умный, полагал я, зарабатывает не на золоте, а на дураках, которые за ним побегут.

В теории всё выглядело разумно и здраво, вот только сейчас «умница-разумница» сам ползал по обледенелому камню на карачках, обдирая пальцы к чёртовой матери, и всё никак не мог остановиться.

Сначала за мной пришёл гребец Кетля. Постоял, показал на воду и сказал что-то короткое.

— Иду, иду! — крикнул я. — Последний, и всё!

Он ушёл, а я повернулся к скале и увидел новый излом.

В следующий раз Кетль явился сам. Встал шагах в пяти и молчал, но так, что лучше бы уж ругался. Стоял и смотрел, как русский граф, за которым он вчера гонял бату по открытой воде, отковыривает от берега камешки.

— Сейчас, — сказал я ему через Фрола. — Ещё немного.

Кетль кивнул. Ничего не ответил и не ушёл.

В общем, внизу давно всё было сложено: припас увязан, нарты разобраны, собаки согнаны в кучу. Ефимка сидел на мешке и смотрел на меня снизу вверх. Митрий подрёмывал. Прокоп в третий раз перекладывал постромки — от нечего делать.

А после гребцы начали разгружать баты обратно. Я обернулся на воду, и наконец увидел то, что видели все, кроме меня: солнце висело низко, чуть не задевая гор, и до темноты оставалось часа полтора. Выходить в пролив, на ночь глядя, с перегруженными лодками и вымотанными людьми — это не смелость, это самоубийство с загрузкой.

Старик из родни Кетля сказал что-то с берега, и Фрол перевёл, старательно убрав всё лишнее:

— Говорят, поутру выйдем, Ваше сиятельство. Ветер к утру ляжет.

Я хотел возразить. Открыл рот, посмотрел ещё раз на солнце и закрыл.

— Поутру так поутру! — сказал я бодро, будто сам это и придумал.

Целый день! Я не просто сам потерял целый день, но ещё и украл его у людей, которые двое суток гребли за меня и не спросили за это ничего. Так стыдно мне давно не было!

Вечером я сидел у огня и перебирал камни. Их набралось десятка полтора. Я раскладывал их по одеялу, поворачивал к пламени и смотрел, как в изломах вспыхивают жёлтые ниточки, — и в голове само собой крутилось другое: сколько нужно людей, чтобы бить эту скалу, чем её бить, где брать порох, кого ставить в караул, и в какой момент сообщать об этом Баранову.

Хорош, нечего сказать. Сидит граф Толстой над кучкой битого камня и трясёт его, как барыга — золотой лом на весах.

Ладно, будет! Я завернул камни в тряпицу, сунул в мешок и убрал его под голову. Потом пошёл проверять, увязан ли порох и не сожрали ли собаки завтрашнюю юколу.

Скала простояла тут миллионы лет и ещё столько же простоит. Никуда она, сука, не денется. А вот дойти до неё второй раз надо живым.

Вышли с рассветом, и первое, что я понял, усевшись в бату, — это как тут тесно! Люди, собаки, мешки, разобранные нарты, вёсла, ружья — всё это было утрамбовано в три лодки с плотностью маршрутки в час пик. Я упирался коленями в чей-то тюк, спиной в борт, а под правым локтем у меня лежал Черныш и глухо ворчал, когда его задевали. Фрола посадили рядом, чтобы переводил команды. Кетль раскидал своих лучших гребцов по разным лодкам — не всех в головную, как хотелось бы, а поровну.

В общем, первые часы шли хорошо.

Под островами вода стояла ровная, чёрная, гребцы работали в такт, не торопились, и было даже красиво: заснеженные горы по обе стороны, дым от селения за спиной. Я пару раз оглянулся на скалу. Она уменьшалась, затем сравнялась с прочими, — и вскоре я уже не понимал, которая из них моя.

Море встретило неласково, через борт полетели брызги. С полчаса — и стало холодно, хуже, чем было в тундре. Там — сухой снег, а тут мокро, а влажные вещи сразу дубеют. Лёд намерзал на всём — на вёслах, на бортах, на мешках, на моей же шубе. Его скалывали ножами и обухами, скалывали и снова скалывали, потому что через четверть часа он был на прежнем месте. Воду вычерпывали, собак крепко придерживали руками: одна попыталась встать, её осадили; другая полезла к борту, и Прокоп сгрёб её в охапку и сел сверху.

Никакой, так её и эдак, морской романтики, тупая мокрая возня по кругу. Я тоже включился в дело — вычерпывал воду деревянным черпаком, отбивал лёд, придерживал коленом сползающий мешок — и, что характерно, никому в голову не пришло меня от этого избавить. Тут работали все, даже граф.

Третья бата после полудня начала отставать. На ней было больше груза, и двое её гребцов уже сдали — я видел, как один загребает, а лопасть у него идёт мимо воды. Разрыв рос медленно, а после быстрее.

А потом поперечная волна развернула лодку боком — не резко, наоборот, плавно, как иногда заносит фуру на гололёде. Нос задрался, бата легла на борт, и в ней разом поехало всё: мешки, части нарт, собаки, люди. Кто-то заорал, собачий вой перекрыл даже ветер. «Твою мать!» — подумал я, — «Вот так это и бывает: не бой, не стрела — просто вода сбоку!»

Митрий вылетел за борт наполовину. Я видел это отчётливо, будто мне показали в отдельной рамке: человек висит вниз головой, руки в воде, шуба тянет вниз.