Негоциант

Жене Акаитчо, Тихой Воде, достались ткань, бусы, иглы и малое зеркало. Старшей сестре, Красной Иве, — ткань другого цвета, гребень и иглы. А младшей, Белой Куропатке, — ленты, зеркальце, бусы и сладости. Вот эта радости не сдержала.

Непременно индивидуальное! Дарья на этом настояла ещё на Ситке, и, глядя, как три женщины сличают полученные подарки, я понял всю ценность этого совета.

Большому Бобру достался хороший нож простой работы, десяток кованых гвоздей, мера ткани и позволение первым осмотреть торговый товар. Хитрому Лису — нож иного вида, иглы, тесло и ткани ровно столько же, ни на вершок меньше или больше.

Привезённый нами товар разошёлся без моего активного участия. Воины сгрудились у ружей и топоров, женщины — у котлов, игл и ткани, а дети обоих полов, хоть и не покупали сами, липли к зеркалам и пуговицам.

В это время Большой Бобёр с Хитрым Лисом стояли поодаль и считали тюки. Интересно получается, в одном небольшом селении существуют четыре разных рынка, и торговать на каждом из них надо на свой манер.

Рома я велел открыть один малый бочонок, ещё один — оставить как подарок, остальные опечатать и приставить к ним Мезенцева. Кто-то из старших попросил открыть ещё.

— Скажи ему, что это питьё для дружбы, — ответил я через Дарью. — Выпьем всё нынче — завтра дружить будет нечем.

Смеялись долго. Бочонок так и не открыли. Пунш я сварил на общем костре: ром, горячая вода, сушёные корки лимона, немного сахару и толчёная сушёная ягода. Акаитчо, увидев, как я лью в ром воду, потемнел лицом. Дарья объяснила:

— Думает, ты жадничаешь. Портишь хорошее.

— Пусть сначала отведает!

Попробовал. Потом допил кружку до дна и протянул её снова. Дико-графский пунш, пусть и в особом, горячем виде, добрался-таки до верховьев Медной. В этих местах желающих пить со льдом не сыщется.

Затем по приколу мы сварили в котле мамалыгу. Местные сперва не поняли, что это за хрень такая: вроде бы слишком густо для похлёбки, ни на что не похоже, но пахнет неплохо. А когда попробовали, начался ажиотаж.

Первыми полезли дети, за ними — молодые воины. Акаитчо потребовал добавки дважды, Седая Выдра съела немного, потом подошла к котлу и спросила через Дарью, сколько муки на него ушло. Выслушав ответ, посмотрела на меня с уважением. Большой Бобёр спросил только, долго ли хранится такая мука, и насколько дольше не портится зерно.

Пир вышел славный, хозяева выставили мясо, жир, сушёную рыбу, ягоду и коренья, мы добавили мамалыгу, пунш, сухари и сладости. Народу в барабору набилось столько, что дым не успевал уходить в отверстие под крышей, и жир шипел на углях всю ночь.

Историю с медведем Акаитчо рассказывал раза четыре. С каждым разом медведь становился крупнее, склон круче, а мой выстрел дальше. К четвёртому пересказу я бил зверя саженей с сорока, в глаз, на бегу. Но вмешиваться и поправлять я и не подумал, он на мою репутацию работает.

Дарья задумчиво сказала, глядя на нас двоих:

— Ты ему жизнь спас. Стал как брат. Да и похожи вы: оба молодые, оба вожди.

— Меня вождём никто не назначал.

— Ты людей с ружьями водишь. Товаром распоряжаешься. Сам стреляешь. За русских говоришь. Значит, вождь!

Ну, вождь так вождь. Что я, против, что ли?

Пока пировали, я хорошенько рассмотрел этих атна. Выглядели они, в общем, как все индейцы: меховая кожаная одежда, волосы с перьями. Но было одно отличие: ножи. Их здесь носили вообще все, просто у детей и женщин они были поменьше. Красно-жёлтые, явно из самородной меди, с широким лезвием, у старших — с насечкой по обуху. Красивые!

— Их соседи так и зовут, — сказал Баженов, перехватив мой взгляд. — Жёлтые ножи. По оружию прозвали.

Жёлтые ножи, надо же… У меня был приятель Богдан, массажист от Бога — руки как клещи, а спину чувствовал лучше рентгена. Половина моих проблем с поясницей в девяносто седьмом решалась им за сорок минут. В «нулевые» он переехал в Канаду, в город с дурацким названием Йеллоунайф, и оттуда изредка писал и ещё реже звонил, всё жаловался на морозы да на то, какие там клиенты жадные.

Я тогда даже не задумался, что означает название его города. Богдана давно нет. Города ещё нет. А имя уже есть — сидит вокруг меня, поглощает мамалыгу и режет мясо жёлтыми ножами. Мне сделалось не то чтобы грустно, скорее странно.

Большой Бобёр сидел среди старших торговых людей, почти не пил и трогал каждую русскую вещь, до какой мог дотянуться: проверял заклёпку, гнул гвоздь, смотрел ткань на свет. Спрашивал только про количество.

Хитрый Лис сидел сбоку, пил ещё меньше, слушал сразу три разговора и задавал Дарье короткие вопросы. Прочесть по лицу, чего он хочет, не получалось, но видно было, что смотрит он больше на Бобра, чем на нас. Эти двое друг друга явно не любили, что обещало существенно упростить мне работу.

Женщины на пиру не подавали, пили мало и молчали. Седая Выдра решала, сколько мяса взять из родового запаса, и я заметил, что Большой Бобёр иногда ждал её кивка, прежде чем сделать что-то. Именно иногда, в других случаях он действовал самостоятельно и без оглядки. Тихая Вода распоряжалась готовой едой: кому и сколько. Красная Ива пересадила двух гостей, и те послушались без возражений. Акаитчо дважды за вечер наклонялся к тётке и о чём-то спрашивал.

— Дети чьи? — спросил я Дарью.

— Матери. Род от матери идёт. — Она отпила пунша. — Сестра и тётка по матери бывают важнее жены. И медь — не Акаитчо. И не Серой Выдры. Медь — рода. Один отдать её не может.

Мужчины тут заведовали войной и громкими речами, а женщины — всем остальным, без чего громкие речи через месяц заканчиваются голодом.

Ближе к ночи, когда пошли рассказы о старых боях, кто-то произнёс имя Скаутлельта, Акаитчо сразу переменился в лице и положил ладонь на нож.

— Отца его убил Скаутлельт, — тихо сказала Дарья. — Давно. Отомстить не успел. Далеко это, и Скаутлельт был сильный.

— Скаутлельт мёртв.

— Знаю. Он тоже слышал. Только не от того, кто видел.

Я решил приберечь это до совета. Козыри в первый вечер не выкладывают, а я один сегодня уже засветил, ещё там, на склоне.

Постепенно пунш начал оказывать своё действие. Пошли индейские песни — тягучие, в два голоса, под удары ладонью по натянутой коже. Молодые пустились плясать, наши полезли повторять, и Прокоп с непривычки уселся в чей-то котёл. Хохот стоял такой, что снаружи выли собаки.