Страница 56 из 62
37
Я стоял у окна, не отводя взгляда от кровати, где лежала Яромира. Время потеряло счёт. За окном золотой рассвет медленно сменился тяжёлым полуденным зноем, а затем небо снова начало наливаться вечерней прохладой. Весь этот день замок гудел, точно растревоженный улей: ратники стаскивали тела врагов в ров, латали наспех пробоины и делили брошенных степняками коней.
Но для меня мир сузился до размеров этой комнаты и прерывистого, тяжёлого дыхания девушки.
Надо же какая злая штука судьба.. Сама Яромира была чудо лекарем, и себя же не могла вылечить.
Старый Лука работал без устали. Его руки, испачканные пахучими мазями и тёмными отварами трав, подрагивали, но дело своё он знал. Он наложил на рану тугую повязку из чистого холста, пропитанного горьким соком лесного чистотела и змеиного корня, чтобы вытянуть степной яд и гниль.
— Лихорадка, кормилец, — тихо прошептал старик, вытирая пот со лба рукавом, когда солнце окончательно зашло за горизонт. — Главное мы сделали, кровь уняли, кость я на место выправил. Но теперь всё от её собственного духа зависит. Если до первых петухов сердце не встанет — значит, выкарабкается. Иди, воевода, подыши воздухом. От твоего тяжёлого взгляда ей легче не станет, а людям во дворе нужен твой приказ.
Я бросил последний взгляд на её бледный профиль. На лбу Яромиры выступили крупные капли пота, губы едва заметно шевелились, беззвучно шепча какие-то рваные, бредяные слова. Превозмогая душную, давящую усталость, я развернулся и вышел наружу.
Крепостной двор встретил меня запахом костров и печёного мяса — люди Некраса резали брошенный вражеский скот, празднуя спасение. При моём появлении ратники побросали ковши и притихли, выказывая суровое, воинское почтение. Они смотрели на меня теперь не просто как на княжеского ставленника, а как на вождя, который провёл их через ад и спас.
— Ратибор, — ко мне подошёл Путята. Голова его была набело перевязана, но держался он ровно. Рядом с ним переминался с ноги на ногу хмурый Некрас. — Разведчики вернулись с дальних бродов. Орда уходит на юг, в глубокую степь. Ахмата они не нашли, да и искать там нечего — от его шатра только воронка осталась. Султаны небось грызутся за власть, им теперь не до нашего замка. Но есть другие вести.
— Говори, — глухо отозвался я.
— С севера, со стороны рязанского тракта, идёт большая пыль, — подал голос Некрас. — Наши дозорные разглядели знамёна. Это великокняжеский полк. Воевода Даниил Холмский ведёт три тысячи кованой рати. Думали, поди, к пепелищу нашему поспеть да кости наши похоронить, а мы вишь — живые. Что делать будем?
Внутри меня шевельнулась холодная злость. Великий князь прислал помощь только тогда, когда всё уже было решено. И теперь московские бояре придут в разрушенный Воротынец, увидят Ольгины тетради, взорванный склон и начнут задавать вопросы. Они быстро пронюхают про измену Мстислава и Путяты, начнут допросы, и Яромиру — мою Яромиру, которая спасла эту твердыню, — они первыми потащат на костёр за ведовство и пороховое чернокнижие. По канонам митрополичьего суда ей не простили бы спасённых жизней, если эти жизни были спасены Ольгиным тайным зельем.
— Свитки измены и тетради Ольги сжечь, — твёрдо скомандовал я, глядя Путяте прямо в глаза. Воевода вздрогнул, но в его взгляде мелькнуло облегчение — я только что похоронил все доказательства его позора. — Мстислава и тех бояр, что пали у ворот, похоронить с честью. Сказать Холмскому, что они пали как верные сыны земли, защищая проход. Про подкоп и порох — молчать. Ханский шатёр взлетел, потому что их собственные припасы от наших огненных стрел полыхнули. Всем всё ясно?
— Ясно, воевода, — глухо ответил Путята и низко поклонился. Он понимал, что я только что спас имя его рода от вечного бесчестья.
— А с девкой что? С Яромирой? — тихо спросил Некрас, когда Путята отошёл собирать людей. — Холмский не дурак, он спросит, кто латал стены.
— Яромира — моя невеста, — отрезал я так, чтобы у десятника не осталось сомнений. — Княжеская дочь из дальнего удела, что гостила в Воротынце. Ранена во время штурма цитадели. И любой, кто вякнет иное перед Московскими писцами, лично у меня на плахе доказывать свою правду будет.
Некрас понимающе хмыкнул и хлопнул меня по плечу:
— Ну, дай Бог ей выжить, Ратибор. Баба она с характером, замок под стать ей.
Я вернулся в покои уже за полночь. В комнате было душно от травяного пара. Старый Лука спал прямо на полу у кровати, сморщившись, как сухой гриб.
Я тихо подошёл к постели и опустился на край. Яромира больше не металась. Её дыхание стало ровным, глубоким, а лихорадочный румянец сошёл с щёк, уступив место здоровой, мягкой бледности. Лихорадка отступила. Превозмогая боль в собственном израненном теле, она медленно приоткрыла глаза. В их тёмной глубине уже не было прежнего безумного бреда — только усталость и едва заметный, тёплый отсвет догорающей масляной плошки.
Она посмотрела на мои испачканные гарью руки, затем перевела взгляд на окно, за которым занималась мирная, тихая ночь.
— Мы... живы? — её голос был едва различимым шелестом, но для меня он прозвучал громче вчерашнего взрыва.
— Живы, — я бережно взял её здоровую ладонь, чувствуя, как её пальцы слабо, но упрямо сжимают мои в ответ. — И замок наш стоит. Спи, Яромира. Скоро рассвет, а завтра нам встречать московских послов. Ты встретишь их как законная хозяйка Воротынца.
Она слабо улыбнулась уголками губ, закрыла глаза и уснула — на этот раз спокойным, целебным сном человека, который отвоевал своё право на жизнь.