Страница 57 из 62
38
Утро принесло с собой едкий туман, который густым саваном укутал разрушенный Воротынец. До прибытия передовых разъездов московского воеводы Холмского оставалось от силы три-четыре часа. Пыль от его конных полков на горизонте уже осела, уступив место близкому, зловещему цоканью копыт.
Я сидел в малой палате детинца — одной из немногих, где уцелели и стены, и потолок. На столе перед нами с Путятой не было изысканных яств или кубков с мёдом. Лишь оплывший огарок свечи, глиняный кувшин с колодезной водой и пара кусков чёрствого овсяного хлеба.
Молодой воевода выглядел скверно. Свежие лубки прочно стягивали его разрубленное плечо, лицо под грязными повязками осунулось, а в глазах застыла глухая, затравленная тоска. Он понимал, что его жизнь и честное имя сейчас висят на волоске, который я могу перерубить одним словом.
— Пей, — я пододвинул к нему кружку с водой. — Лицо умой. Скоро Холмский въедет в ворота. Ты должен выглядеть как герой, который грудью защищал восточный равелин, а не как вор, ждущий плахи.
Путята судорожно схватил кружку обеими руками, сделал несколько жадных глотков и тяжело опустил её на дубовые доски.
— Зачем ты это делаешь, Ратибор? — его голос сорвался на хрип. — Ты ведь знаешь всё. Видел свитки Ольги. Знаешь, что я согласился открыть проход нукерам Ахмата в обмен на вотчину в устье Угры. Почему ты не отдал меня Некрасу на расправу? Почему покрываешь перед Москвой?
Я медленно наклонился вперёд, уперев тяжёлые кулаки в стол. Взгляд мой, тяжёлый и холодный после бессонной ночи, въелся в его бледное лицо.
— Потому что мёртвый изменник на плахе — это пятно на всём Воротынце, Путята, — тихо, но отчётливо произнёс я. — Если Холмский узнает, что половина здешнего боярства была готова лизать сапоги Ахмату, Великий князь пришлёт сюда своего наместника с опричной ратью. Они заберут замок под прямую руку Москвы, твои родовые земли пустят с молотка, а моих ратников, которые кровью хана стены мыли, загонят в кабалу. Мне здесь чужие законы не нужны.
Я сделал паузу, давая ему прочувствовать каждое слово.
— К тому же, ты дрался. Когда равелин рушился, ты не побежал открывать ворота. Ты рубил степняков так, словно черти за тобой гнались. Страх смерти сделал из тебя воина, Путята. Вот эту правду мы и продадим Холмскому.
Молодой воевода опустил голову, его плечи мелко задрожали. Изменник, осознавший, что ему даровали не просто жизнь, а шанс остаться человеком, — самый верный слуга. Теперь он был привязан ко мне крепче, чем железными цепями.
— Что ты хочешь взамен? — тихо спросил он, не поднимая глаз. — У моего рода три крупные веси за рекой, мельницы, лесные угодья...
— Мне не нужны твои угодья, — перебил я его. — Слушай внимательно, как мы разделим власть в крае, пока Москва не наложила на него свою лапу. Официально — ты остаёшься воеводой малого полка и главой боярского совета. Из тридцати бояр в живых осталось от силы семеро, остальные легли у Нижних ворот. Ты соберёшь уцелевших и заставишь их подписать грамоту. В ней они признают меня, Ратибора, единым верховным наместником и защитником Воротынской земли с правом сбора податей на нужды детинца.
Путята резко поднял голову, в его глазах мелькнуло удивление:
— Но Великий князь должен сам утверждать наместников...
— Холмский увидит разрушенную крепость и горы степных трупов. Ему нужен будет сильный человек, который удержит рубеж прямо сейчас, без долгих писем в Москву, — жёстко отрезал я. — Ты подтвердишь перед ним каждое моё слово. Скажешь, что Мстислав перед смертью лично передал мне бразды правления.
Я поднялся со скамьи, поправляя тяжёлую перевязь меча.
— И второе. Самое важное. Моя невеста, Яромира. Бояре должны признать её законной хозяйкой цитадели. Без лишних вопросов о её прошлом, о травах и о том, что произошло в подземелье. Если хоть один из твоих уцелевших дружков заикнётся перед Московскими попами о её «ведовстве» — я вспомню про Ольгины списки. И тогда на плаху пойдёшь не ты один, а весь твой род до третьего колена.
Путята сглотнул, вскочил со скамьи и низко, в пояс поклонился мне, прижав здоровую руку к груди.
— Клянусь честью и памятью предков, Ратибор. Всё сделаю, как велишь. Бояре будут молчать как рыбы. Яромира станет для всех нас святой защитницей, вырвавшей Воротынец из рук поганых. Лишь бы она выжила.
— Она выживет, — бросил я, направляясь к дверям. — А теперь пошли на вал. Слышишь? Трубы на тракте. Московские гости у ворот. Посмотрим, с чем пришёл к нам Холмский.
Я тихо притворил за собой тяжёлую дубовую дверь палаты, отсекая доносившийся со двора далёкий гул — Московские передовые полки Холмского уже подходили к Нижним воротам, и Некрас задерживал их у завала, выигрывая для нас последние минуты. В комнате пахло подсыхающими лечебными травами, горьким чистотелом и едва уловимым, родным ароматом кожи Яромиры.
Старый Лука ушёл собирать свежие коренья, оставив на столе лишь таз с чистой ключевой водой и стопку сухих холстов. Лихорадка окончательно отступила. Яромира лежала на высоких подушках, укрытая до пояса мягким медвежьим мехом. Её раненое плечо и ключица были плотно стянуты белыми бинтами. Она больше не спала. Тёмные, глубокие глаза смотрели на меня чисто и осознанно, хотя в их глубине всё ещё таилась сильная слабость после болевого шока.
— Путята сделает всё, как мы решили, — тихо сказал я, подходя к постели и опускаясь на край деревянного ложа. — Он запуган. Бояре признают тебя единственной и законной хозяйкой цитадели перед лицом Москвы. Свитки Ольги сгорели в камине. Твоё прошлое похоронено под руинами равелина.
Яромира слабо улыбнулась, и её бледная ладонь медленно двинулась по меху, касаясь моих пальцев.
— Ты рискуешь всем, Ратибор... Скрываешь измену перед Великим князем ради меня. Если Холмский догадается...
— Не догадается, — отрезал я, бережно перехватывая её тонкие, прохладные пальцы и поднося их к своим губам. — Сегодня мы переписали историю этого замка. Ты выжила, и это единственное, что имеет значение.
Она смотрела на меня тепло. Мы с этой женщиной пережили огонь и воду. Кажется мы знаем друг друга всю жизнь и нас связывает крепкая нить судьбы.
— Ратибор, я люблю тебя. Теперь мне есть ради чего жить. — тихо, но уже окрепшим голосом произнесла она, проводя ладонью по моей щеке. — Встречай Москву, воевода. Наша твердыня ждёт своего хозяина.