Страница 37 из 62
— Ратибор, — её голос прозвучал негромко, но в наступившей мертвой тишине его услышал каждый. — Возьми их. До суда они не должны покидать свои палаты. И пусть никто не подходит к их еде и питью, кроме моих людей. Живыми они скажут больше.
Я кивнул, не спуская глаз с притихшей толпы, и резко взмахнул рукой стражникам у дверей:
— Воротынца и Скопина — под замок в малую башню. Под двойной караул. Отвечаете головой.
Четверо крепких гридней в железных полумасках быстро шагнули к столу. Скопин даже не пытался сопротивляться — он тяжело дышал, держась за грудь, и покорно пошел за стражей, спотыкаясь о подол собственного кафтана. Воротынец же поднялся медленно, с трудом сохраняя остатки гордости. Проходя мимо меня, он остановился на миг, и в его глазах блеснула бешеная, змеиная злоба.
— Думаешь, победил, щенок? — прошипел он так тихо, чтобы слышал только я. — Думаешь, посадишь девку на трон и уцелеешь? Твой дед предал её род, и эта кровь между вами навсегда. Она вспомнит об этом. Обязательно вспомнит.
Я лишь крепче сжал рукоять меча, глядя ему прямо в переносицу:
— Уводите.
Когда тяжелые двери вновь захлопнулись за арестованными, в гриднице повисла такая тишина, что было слышно, как трещат свечи в настенных кольцах. Оставшиеся бояре переглядывались, бледные, растерянные, не знающие, чего ждать дальше. Они привыкли к силе оружия, к крикам, к казням, но столкнулись с чем-то совершенно иным — с холодной, расчетливой силой разума, пришедшей из чужого, неведомого им мира.
Яромира медленно перевела взгляд на середину стола, где всё еще лежал свиток с изотоптанными краями.
— А теперь, — тихо произнесла она, обращаясь к притихшему залу, — мы поговорим о том, как вы будете искупать то, что натворили.
————
Когда последний боярин, пятясь и кланяясь, покинул гридницу, тяжелые двери захлопнулись, отсекая нас от внешнего мира. Некрас со своими людьми ушел следом — стеречь арестованных и выставлять караулы по всему детинцу.
Мы остались одни.
Огромный зал, еще полчаса назад бурливший от криков и чужого страха, теперь казался вымершим. Ветер за окном шуршал по углам, шевеля тяжелые занавеси.
Яромира так и стояла на помосте возле пустующего княжеского трона. Её плечи, до этого расправленные и гордые, медленно опустились. Вся эта ледяная, карающая сила, которой она только что раздавила боярский совет, улетучилась, оставив лишь смертную усталость. Она прижала ладонь к виску и тяжело выдохнула.
Я медленно поднялся по ступеням помоста и остановился в двух шагах, не решаясь подойти ближе. Слова Воротынца, брошенные мне перед уходом, всё еще стояли в ушах ядовитым эхом:
«Твой дед предал её род… Она вспомнит об этом»
.
— Ты держалась… невероятно, — тихо произнес я, ломая тишину. — Они смотрели на тебя как на пророка. Я никогда не видел, чтобы Воротынец так трусливо сдался.
Яромира опустила руку и повернулась ко мне. Её глаза, еще недавно горевшие решимостью, теперь смотрели мягко, но с глубокой, затаенной грустью.
— Я просто смотрела на них как на плохих пациентов, Ратибор, — слабо улыбнулась она, но улыбка тут же растаяла. — В моем мире тоже были те, кто наживался на чужих болезнях и бедах. Лжецы везде пахнут одинаково — страхом разоблачения. Но дело не в них.
Она сделала шаг навстречу, сокращая расстояние между нами. Полумрак зала скрадывал очертания её платья, но я отчетливо видел, как дрогнули её губы.
— О чём тебе шептал Воротынец перед тем, как его увели? — спросила она прямо, заглядывая мне в душу. — Я видела твое лицо, Ратибор. На тебе живого места не было.
Я сглотнул вязкий ком. Скрывать от неё что-то сейчас, после всего, что мы прошли, казалось настоящим преступлением.
— Он сказал правду, — глухо ответил я, глядя в сторону, на пустой трон. — Правду, которая черным клеймом лежит на мне. Он сказал, что мой дед предал твой род. Что эта кровь всегда будет стоять между нами, и рано или поздно ты… ты возненавидишь меня за это.
Я ждал чего угодно: ледяного молчания, слез, гнева. Но Яромира лишь тихо вздохнула. Она подошла совсем близко — я почувствовал тепло её тела — и осторожно положила свою тонкую, прохладную ладонь на мою щеку, заставляя меня повернуться и посмотреть на неё.
— Посмотри на меня, Ратибор, — её голос был тихим, но в нём звенела та самая сила, которая не принадлежала этому веку. — Я врач. Я привыкла судить о людях по их поступкам, а не по наследственным болезням их предков. Твой дед сделал свой выбор. Но у дверей этого зала ты дал мне клятву. Ты сказал, что станешь моим щитом. И ты им стал.
Её пальцы слегка коснулись моих волос у виска.
— Измена Ольги, гнилое зерно, отравленный князь… этот мир полон чудовищных тайн, и мне здесь бывает очень страшно, — призналась она, и в её глазах блеснула непролитая слеза. — Но пока ты стоишь рядом, пока я чувствую твою руку на рукояти меча, защищающего меня… мне плевать, кем был твой дед. Я верю тебе. Не ему.
Сердце стукнуло в груди так мощно, словно готово было пробить ребра. Весь груз, который я тащил на себе с того момента, как узнал о предательстве предков, рухнул с моих плеч. Я перехватил её руку, прижал её ладонь к своим губам, чувствуя её сумасшедший, живой пульс.
— Я не подведу тебя, Яромира, — прошептал я в её ладонь. — Клянусь.
Она не убрала руки. Мы стояли у подножия чужого, холодного трона, посреди замершего замка, и в эту минуту мне казалось, что если весь этот мир пойдет войной на нас, мы выстоим. Потому что теперь мы были вместе не из-за чужих законов или долга, а по собственной воле