Разлад

Безумец, взявшийся за литературный труд – не важно какой, – в глубине души не переносит ни малейшей критики в свой адрес. Сомнения слишком подтачивают его изнутри, чтобы он еще противостоял тем, которые приходят извне.

Кто-то из древних назвал учение Эпикура «сладким, как пенье сирен»

[24]

[Это сделал Диоген Лаэртский в своем жизнеописании Эпикура («О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов», X, 9).]

.

Напрасный труд искать сегодня теорию, которая заслуживала бы подобной похвалы.

Читая Геродота, кажется, слышишь, как говорит и «рассуждает» крестьянин откуда-нибудь с Востока (не зря же он в своих путешествиях добрался до Скифии).

Визит молодого человека, рекомендованного одной дамой, которая подчеркнула, что речь явно идет о «гении». Подробно рассказав о недавнем путешествии в Африку, он заговорил о своих занятиях, чтении, планах. Во всем разговоре было что-то не то, какая-то необъяснимая взвинченность, от которой мне стало не по себе. Я не мог понять, кто он и чего стоит. Спустя час он поднялся, я тоже. Он посмотрел на меня остановившимся взглядом, затем, сосредоточенный и отсутствующий одновременно, медленно, очень медленно, как загипнотизированная улитка, двинулся в мою сторону. Помню, я сказал про себя: «Ба, да этот гений собирается меня прикончить» – и немного отступил, твердо решив заехать ему по физиономии, если он сделает еще шаг. Он замер, дернулся, словно делая над собой усилие и, как доктор Хайд, сопротивляясь какому-то чудовищному превращению, потом овладел собой, вернулся, сел и принужденно рассмеялся. Я ни о чем не спросил его, чтобы не встревожить. Разговор возобновился ровно с того места, на котором мы его прервали, и по мере того, как он приходил в себя, я чувствовал, что

его

состояние захлестывает теперь меня и на этот раз мой черед вставать. К счастью, в эту минуту он откланялся.

Эти мои речевые изъяны, запинки, сбивчивость,

искусство

бубнить, мой голос, эти «р», вывезенные с другого конца Европы, – вот что, по контрасту, заставляет меня так или иначе заботиться о том, как я пишу, и быть хоть в какой-то мере достойным языка, который я всякий раз уродую, едва открываю рот.

Среди несчастий (старость, болезнь и проч.), оправдывающих тягу человека к освобождению, Будда называет «страх перед зрителями»! Уж если говорить о страхе, то начать и кончить стоило бы страхом перед жизнью. Жизнью как таковой.

Восьмидесятилетний старик под строгим секретом признался, что недавно его впервые потянуло покончить с собой. Из-за чего столько таинственности? Стыдно, что так долго дожидался и лишь теперь испытывает это вполне естественное желание, или страшно того, что, должно быть, кажется ему чудовищным?

Как жалко, что Паскаль не счел нужным задуматься о самоубийстве. Ведь эта тема – для него. Понятно, он был бы

против,

но с какими многозначительными оговорками!

«Вкус к необычному – признак мелкой души» (Дидро).

…И кто-то еще удивляется, что век Просвещения ничего не понял в Шекспире.

Пишут не тогда, когда есть что сказать, а когда

не терпится

сказать хоть что-нибудь.

Если и стоило бы прыснуть со смеху, так это в миг, когда, согнанный с постели непереносимой ночной болью, не знаешь, переписать ли завещание или отделаться жалким афоризмом.

Что такое страдание? Чувство, которое не хочет рассеяться.

Честолюбивое

чувство.

Жить – уже плагиат.

Согласно каббале, как только ребенка зачинают, на груди его матери появляется светящийся знак, который при рождении ребенка гаснет…

Я не хотел бы жить в мире, где нет никаких религиозных чувств. Речь не о вере, а о внутреннем трепете, который, независимо от того, верующий ты или нет, переносишь на Бога или даже

выше.

«Никому не под силу освободиться от Времени».

Об этом знаешь. Но, прочитав в «Махабхарате», узнаёшь окончательно.

Если рассказ о грехопадении потрясает, то потому, что автор тут не описывает ни аллегории, ни символы: он

видит

вот этого Бога, который прохаживается себе по саду,

сельское

божество, каким его совершенно справедливо назвал кто-то из толкователей.

«Думая о том, что Христа распяли, я всякий раз впадаю в грех зависти».

За такие высказывания я и люблю Симону Вайль

[25]

[Вайль Симона (1909–1943) – французский мыслитель-мистик. Сборники записей разных лет «Бремя и благодать» (опубл. 1947), «В ожидании Бога» (опубл. 1964) стали событием для интеллектуалов Запада.]

: гордыней она не уступит в них величайшим святым.

Неверно, будто человек не может прожить без божества. Сначала он создает себе подобия богов, а потом терпит всё и ко всему привыкает. Он недостаточно благороден, чтобы погибнуть от разочарования.

Ночью во сне расхваливал того, кого наяву презираю. Проснулся с таким отвращением к себе, как будто и вправду опустился до подобной подлости.

Чувство, что я в ударе, на своем месте и делаю что-то стоящее, бывает у меня только в одном случае: когда я растягиваюсь на диване, предаваясь бесконечным и бессмысленным вопросам к самому себе.

Бесплодие делает мысль ясной и безжалостной. Переставая сочинять, видишь бескрылость и бессодержательность всего, что делают прочие. Оценка верная. Осталось только перенести ее на все предыдущее – все, что ты сочинил и сделал в точности по образцу прочих.

Истинная моральная утонченность заключается в искусстве превращать свои победы в поражения.

О, эти незадачливые кошмары – кошмары, которые тянутся, длятся и не разрешаются никакими катастрофами. Проснуться от невыносимой скуки!

Смерть – состояние совершенства, единственного, которое доступно смертному.

Во времена, когда я курил не переставая, у сигареты после бессонной ночи был такой могильный привкус, что это утешало за всё.

В пригородном поезде девочка лет пяти читает какую-то книгу с картинками. Наталкивается на слово «переход» и спрашивает у матери, что оно значит. Та отвечает: «Переход – это когда поезд идет из одного места в другое, или когда человек переходит через улицу, или когда ветер сильно дует и переходит в бурю…» Девочку – а лицо у нее очень живое – ответ явно не устраивает. Видимо, примеры кажутся ей слишком

конкретными.

Утром рассуждали за столом «на богословские темы». Служанка, неграмотная, из крестьян, слушала стоя. И вдруг говорит: «А я верю в Бога, только когда у меня зубы болят». Умирать буду – вспомню эти ее слова.