Разлад

Попытки забытья

I

«Обучите почтового голубя географии, и безотчетный полет, ведущий прямо к цели, станет для него невозможен» (Карл Густав Карус

[17]

[Карус Карл Густав (1789–1869) – немецкий естествоиспытатель, художник, мыслитель романтического направления.]

).

Переходя на другой язык, писатель оказывается в положении такого голубя – ученого и беспомощного.

Упрощать в расчете на читателей – задача ложная. Благодарности вы не дождетесь. Понятное их отталкивает, они любят топтаться на месте, вязнуть, любят

мучиться.

Отсюда престиж путаников, отсюда бессмертие пустозвонства.

Блуа

[18]

[Блуа Леон (1846–1917) – французский писатель, католический мистик и еретик.]

говорит о «скрытой посредственности» Паскаля. Формула кажется мне кощунством, да она такая и есть, хотя Паскаль, не зная меры ни в чем, перебарщивает и по части здравомыслия.

Философы пишут для профессоров, думающие – для писателей.

The Anatomy of Melancholy

[19]

[«Анатомия меланхолии» (англ.) – название книги эссе и заметок (1621) английского барочного писателя-эрудита Роберта Бёртона (1577–1640).]

– лучше заглавия не придумаешь. И какая разница, что сама книга неудобоварима!

Может быть, публиковать стоит лишь первый набросок – пока ты еще не знаешь, чем все кончится.

Только незавершенные – а значит, незавершимые – вещи заставляют задумываться о сути искусства.

Что мне прибавит вера, если я и сейчас понимаю Майстера Экхарта так, словно уже верую?

То, что непереводимо на язык мистики, даже и переживать не стоит.

Приблизиться к тому изначальному Единству, о котором в «Ригведе» сказано, что оно «вдыхает себя, не делая вдоха».

Разговор с фитюлькой. Три часа превратились бы в сущую пытку, не повторяй я себе то и дело, что вовсе не теряю время попусту и что у меня, как бы там ни было, есть возможность лицезреть образчик того, чем через несколько поколений станет человечество…

Я не знал ни одного человека, которого бы так притягивал распад. И тем не менее она покончила с собой, чтобы его избежать.

Л. хочет знать, есть ли у меня линия самоубийства. Я прячу руки, а чтобы их нечаянно не показать, теперь всегда буду при нем в перчатках.

Книга должна бередить раны, даже причинять их. Долг книги – быть

опасной.

Степенный разговор двух старух на рынке. На прощанье одна, подавшаяся сильнее, говорит другой: «Чтоб не выходить из себя, надо держаться на уровне».

Ровно этому, с поправкой на язык, и учил Эпиктет

[20]

[Эпиктет (ок. 50 – ок. 130) – римский философ греческого происхождения, представитель школы стоиков.]

.

К. рассказал о своей лондонской поездке, где битый месяц пролежал в гостиничном номере

лицом к стенке.

Это было для него самым большим счастьем, какого он только мог пожелать. Я напомнил ему похожий опыт Бодхидхармы

[21]

[Бодхидхарма (?–528) – монах-буддист, полулегендарный основатель секты чань в Китае, куда он, по преданию, переселился в 520 г. из Южной Индии.]

, разносчика буддизма, только у него он длился девять лет…

Завидуя подвигу К., который он сам не ценит ни в грош, я добавил, что даже будь это его единственным достижением, то и тогда оно должно было поднять его в собственных глазах и помочь выносить те припадки прострации, с которыми он не знает, как справиться.

Париж просыпается. Ноябрьское, еще темное утро: на улице Обсерватории пробует распеться какая-то птица, одна-единственная. Останавливаюсь послушать. Вдруг рядом заворчали. Где – непонятно. Наконец замечаю двух бродяг, дрыхнущих под грузовиком: должно быть, одному из них что-то приснилось. Очарования как не бывало. Бежать! В писсуаре у площади Сен-Сюльпис натыкаюсь на полуголую старушонку… Вскрикиваю от ужаса и бросаюсь в церковь, где горбатый священник, злобно посверкивая глазами, растолковывает полутора десятку бедняг всех возрастов, что конец мира неминуем и возмездие будет ужасным.

Блаженны те, кто родился до появления Науки: им посчастливилось умереть, не ведая о своих болезнях!

Обогатить инвентарь ума вздохом сожаления.

Всегдашняя разбитость, взвинченность, обостренный интерес к физиологии давно научили меня презирать любые абстракции. И пусть я за столько лет не продвинулся решительно ни в чем, но уж что такое тело, знаю досконально.

Мой старый знакомый, бродяга или, если угодно, бродячий музыкант, на какое-то время вернувшийся к родителям в Арденны, из-за пустяка резко поспорил с матерью, вышедшей на пенсию местной учительницей, которая собиралась к обедне. Тогда, выйдя из себя, внезапно побелев и утратив дар речи, она вдруг швыряет на пол шляпу, срывает пальто, жакет, юбку, белье, чулки и нагишом пускается в непристойную пляску перед мужем и сыном, прижавшимися к стене, ошарашенными и застывшими на месте, неспособными ни движением, ни словом остановить ее. Закончив представление, она рухнула в кресло и разрыдалась.

На стене – гравюра, сцена повешения «арманьяков»

[22]

[«Арманьяки» – участники политической группировки, боровшейся за власть во Франции в начале XV в., сторонники герцога Орлеанского. Их противники – «бургиньоны», приверженцы герцога Бургундского.]

: в глазах у приговоренных издевка, ликование, восторг. Кажется, даже мысль о том, что мучения могут кончиться, для них невыносима…

На зрелище этого несказанного, вызывающего счастья невозможно насмотреться.

Дружба исключает правду. Единственное, что приносит пользу, – это мысленный разговор с врагами.

Кажется, нашим близким стоило бы позаботиться о том, чтобы умереть раньше, чем мы выйдем из состояния спасительной расслабленности. Иначе внимание к их беде требует таких усилий!

«И последние станут первыми». На лекции Пюэша

[23]

[Пюэш Анри-Шарль (1902–1986) – французский историк раннего христианства, публикатор и исследователь гностических текстов.]

о гностическом Евангелии от Фомы в Коллеж-де-Франс 30 января 1958 года эти слова, раздавшиеся вдруг посреди ученого комментария, вызвали у меня странное чувство. Кажется, услышь я их в минуту агонии, они бы меня так не перевернули.

Один испанский поэт прислал мне поздравительную открытку с изображением крысы – символа, по его словам, всего, чего можно ждать от нового года. Любого, мог бы он добавить.