Страница 8 из 11
— Нет, конечно. Я хочу сказать, что правильные поступки надо совершать в настоящем, а не в прошлом.
— Легко сказать, да трудно сделать. Что ж я, виновата, если мне любой мужик только подмигнёт — и я себя не помню!
Диль размышляла секунд десять, после чего спрыгнула с подоконника. Её холодная ладонь схватила запястье Брюнхильды.
— Едем!
— Куда?
— К другу.
— Мне ж работать надо!
— Не надо, я в обед всё перестираю.
— А Понтий?..
— Дядя Гена его с собой на работу возьмёт.
* * *
За прошедший год Серебряков аклиматизировался и вновь перешёл с ранних подъёмов на ранние отбои. Ложился он часов в пять утра, просыпался, как следствие, после полудня и до двух часов точно был не в кондиции. Соображал туго, избегал важных решений и сторонился людей. Только в эти часы он мог нормально общаться с матушкой, потом же у них начинались конфликты по поводу грядущего бракосочетания.
Матушка упиралась как живая и втюхивала сыну, что ничего хорошего не выйдет из мезальянса. Что любовь — это такой себе повод для создания семьи. Что, наконец, никто не запрещает Вадику иметь любовницу, хоть трёх, а жениться стоит на достойной женщине, которая, к тому же, не была замечена в убийствах представителей рода Серебряковых.
— Взять хотя бы ту Кунгурцеву, на которой твой Дмитриев женится! — кричала матушка. — Вот прекрасная была бы жена! Аристократка, скромная, с положением в обществе. Приличная женщина!
— Я вас, матушка, признаться, не понимаю. Вы что же хотите, чтобы я у друга женщину отбивал?
— Во-первых, ну какой он тебе друг, без роду без племени. Во-вторых, Кунгурцеву я для примера привела. Мало ли подходящих аристократок! Что тебе это чудище морское покоя не даёт? Да по ней тюрьма плачет!
Дальше Серебряков снова и снова объяснял матушке, что Прасковья ни в чём не виновата, что она, напротив, жертва вероломства одного из Серебряковых, что убивала не она, а та монстрическая сущность, которая в ней благодаря вероломству пробудилась, и сама даже того не помнит, и что свадьба, помимо прочего, хороший способ окончательно восстановить историческую справедливость и пофиксить негатив при помощи позитива, победить вековую ненависть искренней любовью.
Матушка была неумолима. Аргументы она не воспринимала, да и были они, откровенно говоря, весьма слабенькими с точки зрения формальной логики.
Диль с Брюнхильдой приехали к полудню. Серебряков уже полчаса как соскрёб себя с постели и теперь сидел за завтраком, пытаясь понять, что с ним не так, и почему он проснулся ни свет ни заря.
— Это пока тебе кажется, что вы с нею душа в душу жить будете, — жужжала матушка. — Как поженитесь — тут-то ты и взвоешь. Нужна тебе сто раз такая, которая в глаза глядит, будто щенок побитый. Породы нет, гордости нет.
— Да, матушка, — покорно говорил Серебряков.
— Жениться на ровне надо. Богато одарённой. Чтобы и дети сильными магами получились. А эта твоя Прасковья — что? Дар еле теплится, ни на что не способна! Думаешь, дети в тебя пойдут? Нет, сынок, дети всегда посерёдке будут между двумя родителями, и это в лучшем случае. Представь, приводишь ты сына в академию, а у него едва-едва пара Мережковских. У Серебрякова! Вообрази, как над ним потешаться станут. Позор! На весь город позор, на всю страну! У Соровского сын будет с шестью Мережковскими, а у тебя — с двумя!
— Да, матушка.
— Отмени, отмени ты эту свадьбу, прошу я тебя. Дадим ей денег, много дадим. Дом ты ей уже купил. Не пропадёт! Найдёт себе какого-нибудь мужа, красотой-то её бог не обидел.
— Да, матушка, спасибо, выпью.
— Чего выпьешь?
— Кофию вторую чашку.
— Да что ж такое-то! Слушает, а не слышит.
— Без сахара, матушка.
— Кофейник перед тобой стоит!
— Это вопрос перемежающийся.
Матушка махнула рукой. Сын говорил с кем угодно, только не с ней, и вряд ли это можно было как-то изменить.
В дверь позвонили. Гордый лакей прошуршал к прихожей отворять. Спустя минуту вошёл в столовую.
— К господину Серебрякову визитёры.
— Кто такие? — спросила матушка.
— Фамильяр господина Соровского с женщиной, мне не известной.
— Пусть придут через два часа.
— Соровский⁈ — дёрнулся Вадим Игоревич. — Пусть войдёт, приму сейчас же!
— Проснулся! — всплеснула руками матушка. — Я с тобой уже битый час разговариваю, а ты мне только мычишь невразумительное. Как про Соровского услышал — так проснулся!
— Доброго утра, матушка. Соблаговолите, прошу, объяснить, сколько я кофию выпить успел?
— Одну.
— Так и ощущается. Необходима вторая.
Серебряков схватил кофейник и под печальным взглядом родительницы наполнил чашку. Лакей озадаченно стоял. Метнув на него взгляд, Серебряков разозлился:
— Чего ждёшь? Сказал же: проси!
— С вашего позволения, господин, господина Соровского там нет. Только его фамильяр и неизвестная женщина.
— Матушка, это становится невыносимым. Простейшее указание слуге приходится повторять трижды — трижды! — прежде чем оно будет исполнено. Я настаиваю на том, чтобы заменить весь штат.
— Вот женишься на своей Прасковье, станете жить вместе — и нанимай каких угодно слуг. А моих не тронь.
Лакей вздохнул с облегчением и поторопился к двери.
В столовую вошли Диль и Брюнхильда. Последняя вся была съёжившейся, на неё явно давила роскошная обстановка. Этот особняк в представлении Брюнхильды был самым настоящим дворцом. Она не сомневалась, что эти богатые люди, сидящие за столом, сей же миг её вышвырнут прочь.
Матушка Серебрякова высокомерно отвернулась, а Вадим Игоревич встал и сделал широкий жест.
— Доброго утра и прошу к столу, разделите с нами завтрак. Матушка будет очень — очень! — рада.
— Я всегда рада, — процедила сквозь зубы матушка, но не повернула головы.
— Благодарю, — сказала Диль и подтолкнула Брюнхильду к столу. — Но мы пришли по делу.
— Что опять затевает Александр Николаевич?
Брюнхильда села. Откуда-то как по волшебству появилась прислуга. Перед гостьей поставили тарелку с овсяной кашей, украшенной разрезанной пополам ягодой клубники.
— Хлеб, масло, — рассеянно махнул рукой Серебряков. — Кофе я вам налью, вот, прошу…
— Спасибо, господин, — пискнула Брюнхильда.
Кусок ей в горло лезть не хотел категорически, но оскорбить такого великого человека отказом она бы не посмела и мужественно начала есть.