Страница 7 из 11
Глава 4
— Нужны мне от Платона приветы как козе — баян, — заявила Брюнхильда.
— Ну, ну… Цыпа, ты язычок-то прикуси. При живом муже нагуляла, — кивнул щуплый на Понтия, — а ещё в позу становишься. Радоваться нужно, что муж от тебя не отказывается. Отсидит своё, выйдет — поговорите. А до тех пор он меня попросил, чтобы я за тобой присматривал. Ты не боись, я тебе ничего не сделаю. Если кто подкатит — так и говори, что за тобой Щавель приглядывает, все вопросы к нему. Ну и, это… С мужиком жить тоже негоже. Да, мужик? Сам-то не сообразил, что на чужой каравай рот не разевай, а? — Щавель хлопнул дядю Гену по плечу. — Давай, пакуй манатки и катись.
— А не пошёл бы ты сам отсюда? — выдвинул дядя Гена встречное предложение.
— У-у-у, как разговор-то повернулся! Малыш, вытащи господина на улицу, мы с ним там по-мужски переговорим, чтобы даму не пугать.
— Не трогайте его! — подскочила Брюнхильда. — Да кто вы вообще такие, чтобы мне…
— Сядь, — срезал её Щавель. — В мужские дела не лезь. Место своё знай. А то ведь я Платону могу сказать, что ты нечаянно на ножик упала. Раз пятнадцать. Пол помыла, скользкий был.
Амбал по кличке Малыш положил руку на плечо дяди Гены. Тот встал и повернулся к выходу. Дядя Гена был взрослым и опытным. Он прекрасно понимал, что драке — быть, и что в этой драке ему не выстоять, а может, и не выжить. Но не считал это поводом разносить общую кухню. На улице действительно будет удобнее. А согласно славянским поверьям, и душа в открытое небо, без потолка, легче и охотнее улетает.
Поэт тоже был опытным, пусть и не настолько взрослым, как дядя Гена. Он как упал в прихожей — так и лежал, имитируя потерю сознания. А что? Одного взгляда на Малыша хватило бы любому вменяемому человеку, чтобы понять: ловить тут нечего, если у тебя нет дробовика. Поскольку Господь не осчастливил поэта дробовиком, он притворился мёртвым. Впрочем, на него никто не обращал уже внимания и за мужика его никто почему-то не считал, хотя именно он таковую роль в отношениях с Брюнхильдой недавно исполнял, в отличие от дяди Гены, который страдал сейчас ни за что.
Малыш толкнул дядю Гену в спину, направляя его на выход, куда тот и без того стремился. Что ж, бывают такие люди, которые полагают необходимым вмешиваться в процессы, прекрасно и без них налаженные, чтобы создавать иллюзию собственной полезности. Автобус, отъезжающий от остановки толкать, например.
И тут за спиной Малыша появилась Диль.
Без лишних слов она врезала амбалу ногой под коленку. Тот вскрикнул и рухнул на оба колена. Диль схватила его за жиденькие волосы, рывком оттянула голову назад и ребром другой ладони долбанула куда-то в область горла. Глаза Малыша закатились, и он обрушился уже абсолютно, лишившись сознания.
Щавель сориентировался молниеносно, однако не в ту сторону. Бывают, знаете, такие люди, которые, увидев несущийся на них со скоростью выше сотки грузовик, задорно кричат: «А ну, кто первым свернёт⁈»
Щуплый бандит схватил со стола нож, которым Брюнхильда нарезала хлеб, и попытался воткнуть его в спину Диль. Та плавным движением перехватила его руку, выкрутила. В сопровождении сдавленного крика нож выпал и вонзился в половицу рядом с головой лежащего Малыша.
— С-с-с-су-у-у-у… — вопил Щавель, выгибаясь так, будто осознал, что всю свою жизнь жил неправильно, и чтобы сохранить к старости хоть какие-то двигательные функции, самое время заняться йогой.
Наверное, он хотел сказать: «ка», но не успел. Так его вопль и остался постыдным признанием в неслучившемся конфузе. А не успел он потому, что Диль заговорила холодным тоном:
— Ещё раз сюда придёшь — убью. Пришлёшь кого-то — убью обоих. Я тебя запомнила и найду, не спрячешься. Платону передашь сообщение от моего хозяина, запомни дословно, за каждую ошибку я буду ломать тебе палец: «К Брюнхильде не лезь. Если она захочет, чтобы ты к ней вернулся — даст знать сама. Хватит женщине жизнь портить. Все ошибки совершают, и жизнь каждого наказывает, вовсе не обязательно самому трудиться». Повтори!
— С-с-с-су-у-у-у…
— Мизинец или указательный?
— Да понял я! Пусть к бабе своей не лезет, пока сама не попросит!
— Ты должен был запомнить дословно. Повторяю…
Пять минут спустя Щавель повторил слово в слово всё, что от него требовалось. К этому моменту потянулся и проснулся Малыш, и оба незадачливых рэкетира покинули гостеприимные стены.
— Их счастье, что я легко сознание теряю, — сообщил, поднимаясь, поэт. — Уж у меня бы так легко не отделались.
— Может, оно и к лучшему, — сказал дядя Гена. — Что б мы потом с телами делали…
— Я бы помогла избавиться от тел, — сказала Диль. — Есть много способов.
— Ты ведь говорила, что никому не причинишь вреда, — вспомнила Брюнхильда.
— Да. Но я прилетела к хозяину, описала ему ситуацию, и он дал разрешение.
Маленький Понтий вышел из-за стола, приблизился к Диль и обнял её. Фамильярка вздрогнула, погладила ребёнка по голове.
— Научи меня драться, — попросил Понтий.
— Я… не умею драться. Я просто сильная и быстрая.
— Я тоже хочу стать сильным и быстрым!
— Ты ведь просто человек. Даже если станешь самым быстрым и сильным среди людей, я всё равно буду сильнее. И быстрее.
— Но я не хочу с тобой драться. Только с негодяями. Чтобы маму защищать.
* * *
Проснувшись утром, Брюнхильда зевнула, открыла глаза и увидела сидящую на подоконнике Диль. Фамильярка выглядела как котёнок под дождём: несчастной и покинутой.
— Ты чего? — удивилась Брюнхильда.
— Последний день.
— Какой последний… А, да. Ну и хорошо. К хозяину вернёшься. Или он у тебя сволочь?
— У меня самый лучший хозяин в мире!
— А чего тогда нос повесила?
— Я так и не пригодилась тебе. А хозяин надеялся, что я тебе жизнь изменю.
Брюнхильда хмыкнула и встала. Подошла к подоконнику.
— Много хочет твой хозяин, вот что скажу. Чтобы человеку жизнь изменить, надо, чтобы человек изменился. А как ты его изменишь, когда он сам не хочет? Может, и хочет, но не будет…
— А ты хочешь измениться?
— А ты думаешь, я, дура такая, сама себе сильно нравлюсь? Думаешь, не понимаю, что сама себе всё это устроила? Мы с Платоном, вообще-то, душа в душу жили. Слова худого мне ни разу не сказал. Если б не надурила, так и жили бы…
— Тогда Понтия бы не было.
— Был бы. Только от Платона.
— То был бы не Понтий.
— Ну и что ты хочешь сказать? Что я всё правильно сделала?