Страница 51 из 59
Глава 25
Глава 25
Декабрь заканчивался.
Марина замечала это по свету — он менялся незаметно, день за днём, и вдруг однажды утром она поняла что окно дольше остаётся светлым чем неделю назад. Совсем чуть-чуть. Но заметно — если смотреть.
Она теперь умела смотреть.
Стояла у стеллажа с кружкой кофе — утро было тихим, снег за окном лежал нетронутым — и думала что вот так устроен декабрь. Самый тёмный месяц — и в нём же поворот. Точка после которой света становится больше.
Антуриум стоял в полном цвету — тёмно-бордовый, живой, свой. Рядом — стрелиция в маленьком горшке, только посаженная, ждущая своего часа под землёй.
В половине десятого написал Алексей.
Добрый день. Сегодня вечером свободны?
Свободна, — написала она.
Хочу приготовить ужин. У вас или у меня — как вам удобнее.
У вас, — написала она. Интересно посмотреть как вы живёте.
Хорошо. Предупреждаю — скромно.
Я не за интерьером, — написала она.
Знаю. В семь.
Она приехала без пяти семь. Он жил в сталинском доме на Фрунзенской — тёмно-красный кирпич, двор-колодец с одним старым деревом посередине.
Он открыл дверь сразу — в домашнем, тёмный свитер, тёмные джинсы. Другой — и одновременно такой же.
— Нашли легко? — спросил он.
— Легко, — сказала она. — Хороший дом.
— Я знаю, — сказал он просто. — Заходите.
Квартира была скромной — но не бедной: книги везде, много, на полках и стопками на полу, много закладок. Один большой стол у окна с лампой. Два кресла. Карта на стене в деревянной раме. Фотография на полке.
Пахло едой — сложно, тепло.
— Что вы готовите? — спросила она.
— Утка с апельсинами, — сказал он. — Долго, но надёжно. Рецепт бабушкин. Она была из Одессы.
Марина подошла к фотографии. Пожилая женщина — смеётся, голова чуть запрокинута.
— Бабушка? — спросила она.
Он появился в дверях кухни.
— Она, — сказал он. — Умерла три года назад. Девяносто один год.
— Она красивая.
— Она была очень живой, — сказал он. — До последнего. Это было её главное качество.
— Расскажите про неё, — сказала Марина.
— За столом, — сказал он. — Там лучше.
Ели долго. Утка была настоящей, сложной по вкусу.
Он рассказывал про Розу Марковну — негромко. Приехала в Ленинград в пятидесятых, одна, с одним чемоданом. Выучилась на врача. Вырастила сына одна. Никогда не жаловалась вслух.
— Как она это делала? — спросила Марина. — Без жалоб.
— Она говорила что жалоба это трата, — сказал он. — Тратишь то что можно потратить на что-то настоящее. Но она не была холодной. Наоборот. Просто экономила силы на правильное.
— Она вас воспитывала?
— Во многом — она, — сказал он. — Я у неё жил каждое лето и часть зимы. Она учила меня читать. Не в смысле буквы складывать — в смысле читать по-настоящему. Не соглашаться если не согласен. Писать на полях.
— Поэтому пишете на полях, — сказала Марина.
— Поэтому.
Они помолчали — хорошим молчанием.
— Алексей, — сказала Марина. — Можно я спрошу про работу?
— Про работу?
— Вы выбрали её сами? Следствие, всё это.
Он думал.
— Сам, — сказал он. — Но не сразу понял почему. Думал что это про справедливость. Потом понял что это про другое. Что меня интересуют люди. Почему они делают то что делают. — Посмотрел на неё. — Следствие это разговоры. Учишься слышать что за словами.
— Поэтому вы слышите, — сказала Марина.
— Вероятно.
— Не жалеете?
— О чём?
— О выборе.
Он смотрел на неё — прямо.
— Нет, — сказал он. — Хотя было трудно. Бывает трудно когда видишь много плохого и должен с этим работать. Но я не умею иначе. Некоторые вещи — часть тебя. Не выбираешь.
Марина кивнула медленно.
— Я понимаю это, — сказала она. — Про растения — примерно так же. Кажется странным — взрослый человек, горшки. А для меня это просто часть. Без этого я была бы другой. Хуже.
— Не хуже, — сказал он. — Другой.
— Спасибо за поправку.
Он улыбнулся. Та самая улыбка, полная, своя.
[Громов]
Он смотрел на неё через стол и думал что впервые за много лет ужинает с человеком и не хочет чтобы вечер заканчивался.
Это было простое чувство и одновременно очень редкое для него. Он вспоминал свои годы после развода — годы в которых он научился быть один и находить в этом определённое спокойствие. Не счастье — спокойствие, что тоже казалось достаточным долгое время. Он привык считать себя человеком которому не нужно много: работа, книги, редкие встречи с друзьями, тишина квартиры вечером.
Сейчас, глядя на Марину которая держала его бабушкину книгу с той же осторожностью с которой держала бы что-то живое, он понимал что спокойствие которое он считал достаточным — было просто привычкой к одиночеству, не выбором. Он обманывал себя годами, называя нехватку — достаточностью.
Он думал о том что хочет показать ей всё. Не только квартиру и утку по бабушкиному рецепту — а по-настоящему всё: город где вырос, людей которых любил и потерял, книги которые изменили его, ошибки которые сделал. Хотел чтобы она знала его целиком, не по частям, не выборочно.
Это желание — быть узнанным полностью, без утайки — было для него новым. Раньше он держал большую часть себя закрытой даже от самых близких людей. Профессия приучила: меньше показываешь — меньше уязвим. Но с Мариной эта логика не работала. Чем больше он показывал — тем ближе она становилась. Чем честнее говорил — тем сильнее чувствовал что она остаётся.
Он подумал: может быть, вот в чём разница между тем браком и этим — если это станет браком. Тогда он прятался, думая что защищает себя. Сейчас он хотел открыться полностью, потому что понял — защищаться не от кого. Она не была угрозой. Она была тем редким человеком рядом с которым безопасно быть настоящим.
Он смотрел на неё и думал: я хочу прожить с этим человеком долгую жизнь. Не просто отношения. Жизнь.
Мысль была большой, слишком большой для декабрьского ужина, и он отложил её — не отбросил, просто отложил, зная что она вернётся, и скоро.
После ужина они остались сидеть. Он сварил кофе — настоящий, в турке.
Она рассказала про маму. Про Бориса. Про то что мама сказала — рядом с человеком и всё равно одна — это хуже.
— Умная женщина, — сказал он.
— Очень, — согласилась Марина. — Я поняла это поздно. Или не поздно — просто когда смогла.
— Это не про поздно или рано, — сказал он. — Это про готовность.