Страница 3 из 18
Они перевели девочку в восстановительную капсулу. Синяя стрелка шла ровно, прибавляя по одному делению с каждым циклом аппарата. Ная ещё не была спасена окончательно, но следующий час у неё появился.
Мира вышла к отцу.
— Операция завершена. Сосуд восстановлен, лёгкое расправилось. Ближайшие два часа она проведёт под наблюдением.
Мужчина открыл рот, но не смог произнести ни слова. Потом прижал красный шарф к лицу. Мира подождала. В такие минуты нельзя было торопить благодарность или горе — оба чувства принадлежали не врачу.
— Вы взяли моё время? — наконец спросил он.
— Нет.
— Тогда откуда…
— Клиника провела экстренную подачу.
Это не было ложью. Но правда оказалась сформулирована так, что в ней не осталось ни её руки в медной сетке, ни белых волос у виска. Мира вдруг услышала собственные слова со стороны — официальный ответ, гладкий и бесполезный.
— Кто заплатил? — спросил отец.
Раньше родственники редко задавали этот вопрос. Их учили, что для сложных вмешательств существует городской резерв: часы, пожертвованные здоровыми гражданами, компенсационные фонды опасных производств, невостребованные остатки закрытых договоров. Врачи подключали узел, администрация сводила баланс, пациент возвращался домой. Цена растворялась в слове «городской».
— Я выясню, — сказала Мира.
Мужчина опустил шарф.
— Но вы же заведующая.
— Поэтому и выясню.
В коридоре пробил полдень. Удар Башни Полудня прошёл через стены низкой вибрацией, и все часы отделения одновременно подняли стрелки к верхнему делению. Все, кроме служебного счётчика в руке Лады. На его экране по-прежнему стояли двадцать один день и четыре часа.
Мира вошла в кабинет, не снимая операционной куртки. На столе лежали утренние отчёты: расход перевязочных материалов, очередь на калибровку, три заявления на отпуск. Она открыла журнал городского резерва.
Напротив операции Наи уже появилась строка.
`ИСТОЧНИК: СЛУЖЕБНЫЙ КОНТУР.`
`РАСХОД: 00:46.`
`КОМПЕНСАЦИЯ ДОНОРУ: НЕ ТРЕБУЕТСЯ.`
Мира перечитала последнюю запись. Затем раскрыла подробности доступа. Поле с именем донора было пустым, хотя её браслет подтвердил передачу. Вместо подписи стоял серый знак клиники — автоматическое согласование по трудовому протоколу.
— Ты это видела раньше? — спросила Лада от двери.
Мира не заметила, как та вошла.
— Пустое поле — да. Я считала, что имя скрывают от пациента.
— А «компенсация не требуется»?
— Нет.
Она открыла предыдущую экстренную операцию. Потом ещё одну. Служебный контур. Расход в минутах. Компенсация не требуется. Врачебные имена отсутствовали.
Десять лет Мира учила молодых коллег: если цена не отражена в карте, это не означает, что цены нет. Обычно она говорила о боли, осложнениях и времени семьи. Теперь фраза обрела буквальный смысл.
— За какой срок выгрузить журнал? — спросила Лада.
Вопрос был правильным. Не «будем ли», а «за какой срок».
Мира посмотрела на белые волосы в тёмном отражении окна. Три недели невозможно было вернуть. Но можно было узнать, кто решил, что их не требуется даже записывать.
— За семь лет, — сказала она. — С момента последней реформы резерва.
— Это тысячи операций.
— Значит, начнём с сегодняшней.
Она сохранила строку Наи в отдельном архиве и впервые внесла туда имя донора вручную.
`МИРА ТАЛЬ. ПОТЕРЯ: 21 ДЕНЬ 04 ЧАСА.`
Система предупредила, что поле не предусмотрено формой. Мира подтвердила запись поверх предупреждения.
За стеклом восстановительной капсулы Ная открыла глаза. Её отец поднялся так быстро, что красный шарф упал на пол. Девочка ещё не могла его видеть, но её секундная стрелка двигалась.
А часы на руке Миры отставали от башни ровно на три недели.
Глава 2. Башня точного времени
К вечеру часы отделения начали спорить друг с другом.
Настенные показывали семнадцать двадцать две. Табло над постом — семнадцать двадцать одну. Личный хронометр Миры отставал ещё на семь секунд, хотя утром все приборы сверялись с Башней Полудня автоматически. Для человека семь секунд были ничем. Для передачи времени — расстоянием между допустимой погрешностью и чужой потерей, которую никто не заметит.
Мира положила рядом три прибора и дождалась следующего сигнала сверки. Стрелки вздрогнули, но не сошлись.
— Может, после аварийного контура? — предположила Лада.
Она сидела за вторым столом, окружённая распечатками. Электронный журнал не позволял выгрузить семь лет одним запросом: после каждого месяца требовалось заново подтверждать служебную необходимость. Система словно соглашалась отвечать, но надеялась, что спрашивающий устанет.
— Контур мог сбить один прибор, — сказала Мира. — Не всё отделение.
— Тогда Башня.
— Башня не ошибается.
Так говорили в Лиоре детям. Башня Полудня пережила три наводнения, смену городского совета и календарную реформу. Её белая стрела поднималась над крышами и каждую минуту посылала калибровочный импульс в клиники, станции и школы. Если часы расходились, ошибались часы.
Лада потёрла глаза.
— За последние два месяца — двадцать восемь экстренных подключений. Во всех пустое поле донора. В четырёх расход выше заданного предела.
— Имена операторов?
— По сменам можно восстановить. Но прямой связи система не хранит.
— Хранит. Просто не показывает нам.
Мира развернула отчёт по сегодняшней операции. Строка с её именем, внесённая вручную, оставалась на месте. Рядом стоял серый значок: `НЕСТАНДАРТНОЕ ПОЛЕ`. Через сутки автоматическая очистка могла удалить её как ошибку формы.
— Сделай бумажную копию.
— Уже три.
Лада указала на верхний ящик, запертый механическим ключом. Мира улыбнулась бы, если бы не усталость. В двадцать семь лет ординаторка не доверяла бумаге, пока электронная система не попыталась стереть правду.
В дверь постучали один раз и вошли, не дожидаясь ответа.
— Заведующая Таль?
Посыльный Башни носил серую форму без знаков клиники. На его плече была вышита белая вертикальная черта — эталон, от которого отсчитывались все городские часы.
— Я.
— Обнаружено расхождение в вашей локальной сети. Астроном этики проведёт внеплановую сверку. До её завершения запрещено отключать узлы и изменять журналы передачи.
Лада посмотрела на открытый архив.
— Когда он прибудет?
— Прибыл.