Часы чужой жизни

Система не ответила. На часах Наи синяя стрелка дёрнулась и переползла на одно деление назад.

— Давление падает, — сказала Лада.

Мира ощутила знакомую ясность. Страх никуда не исчезал; он просто отступал за невидимую перегородку, когда появлялась работа. Разрез. Зажим. Временный шов. Расправить лёгкое. Всё это они умели. Не хватало только того, что позволило бы детскому телу пережить их умение.

— Подключай дежурный контур.

Лада подняла глаза.

— Но источник не указан.

— Подключай.

— Мира…

Ординаторы называли её по имени только тогда, когда хотели напомнить: приказ отдаёт человек, а не должность.

— Я принимаю процедуру на себя. В журнале поставишь время и мою подпись.

— Сколько?

— Пятнадцать минут на запуск. Дальше посмотрим.

Лада молчала одну лишнюю секунду, после чего достала из нижнего ящика донорскую манжету. Медная сетка сомкнулась на предплечье Миры. Металл был холодным, хотя его только что стерилизовали. Панель запросила согласие.

`ПЕРЕДАЧА НЕОБРАТИМА. ПОДТВЕРДИТЕ ДОБРОВОЛЬНОЕ РЕШЕНИЕ.`

Мира прижала большой палец к стеклу.

— Подтверждаю.

Слова прозвучали буднично. Так она отвечала уже десятки раз — во время обвалов, зимней лихорадки, пожара в западной школе. Всегда понемногу. Пять минут здесь, двадцать там. После смены ломило суставы, утром проходило. Клиника учитывала расход и обещала компенсировать его из резерва после стабилизации пациента.

Венец загудел.

Боль пришла не в руку. Она возникла глубоко за глазами, как если бы бессонная неделя разом вспомнила о себе. В собственных часах Миры золотая стрелка поползла назад. В Наиных — синяя вздрогнула и пошла вперёд.

— Есть захват, — сказала Лада. — Пульс укрепляется.

— Начинаем.

Мира сделала первый разрез.

Тело ребёнка оказалось хрупкой задачей, в которой нельзя было зачеркнуть ни одной ошибки. Разорванный сосуд прятался за осколком ребра. Каждый вдох сдвигал поле на толщину волоса. Мира попросила снизить вентиляцию, провела зажим под ключицей и почувствовала, как кровь перестала заполнять полость.

— Время пациента? — спросила она.

— Двенадцать минут активного запаса.

— Донорский расход?

Лада посмотрела на боковую шкалу.

— Девятнадцать.

— Почему девятнадцать? Я задала пятнадцать.

— Контур не остановился.

— Отсечь передачу.

Лада коснулась панели. Потом ещё раз.

— Команда отклонена. Система считает вмешательство незавершённым.

— Ручной клапан.

Ординаторка потянулась к красной рукояти, но на мониторе провалилось давление. Ная выгнулась под ремнями, венец ответил резким звоном. Если разорвать контур сейчас, сердце могло не выдержать скачка.

— Оставь, — сказала Мира. — Сначала шов.

— Потери продолжаются.

— Я вижу.

На самом деле она не видела цифр. Поле перед глазами сузилось до иглы и тёмного края сосуда. Вдох. Прокол. Поворот кисти. Нить нельзя натянуть слишком сильно: детская ткань прорежется. Нельзя слишком слабо: под давлением шов раскроется.

Мира слышала голос Лады, называющий минуты. Двадцать три. Двадцать семь. Тридцать одна.

Город за стенами клиники жил по башенному полудню. В эту минуту торговцы на мостах переводили кассы на дневную цену, школы открывали окна перед второй половиной занятий, поезда сверяли ход с белой стрелой Башни Полудня. Лиор верил точному времени. Здесь, в хроновой, точность означала, что у Миры из будущего исчезала ещё одна минута — не символическая, не возвращаемая отдыхом.

Она затянула последний узел.

— Сосуд держит. Расправляем лёгкое.

Лада подала расширитель. Воздух вошёл в левую половину грудной клетки, и серое пятно на мониторе стало светлее. Ная вдохнула глубже. Её часы уже не были пустыми: синяя стрелка дошла до отметки восьми минут и продолжала двигаться.

— Теперь отсечь.

Красная рукоять ушла вниз. Венец погас, манжета на руке Миры разжалась.

Тишина показалась ударом.

— Донорский расход сорок шесть минут, — сказала Лада. — Пациент получил тридцать две.

— Потери на преобразовании выше нормы.

— Почти вдвое.

— Запиши расхождение. Образец узла — в техническую экспертизу.

Мира убрала руки от стола и только тогда заметила, что перчатки тесны в суставах. Обычно после короткой передачи появлялась слабость, иногда — металлический вкус. Сейчас ныли пальцы, будто она провела ими по зимнему камню. Перед глазами плавали светлые точки.

— Ты садишься, — сказала Лада.

— Я закрываю доступ.

— Доступ закрою я.

— Тогда закрывай.

Мира не стала спорить: хорошая заведующая обязана была позволять ординаторке быть правой. Она отошла к умывальнику, сняла перчатки и пустила воду. На тыльной стороне правой ладони проступила тонкая сеть сухих линий. Ничего необычного после передачи.

В отражающей панели над раковиной серебрилась прядь у виска.

Мира наклонилась ближе. Волос был не один. Три, может быть четыре — короткие, жёсткие, совершенно белые. Утром, заплетая волосы, она их не видела.

— Лада.

Ординаторка застыла у панели.

— Покажи мой расход по биологическому эквиваленту.

— Уже показала система: сорок шесть минут.

— Это длительность потока. Мне нужен эквивалент.

— Он вычисляется после стабилизации.

— Вычисли сейчас.

Лада перенесла данные на ручной счётчик. Ввела возраст донора, коэффициент восстановления, плотность потока. Её пальцы замедлились на последней строке.

— Счётчик неисправен.

— Другой.

Второй дал тот же результат.

На табло было написано: `21 ДЕНЬ 04 ЧАСА`.

Мира вытерла руки. Полотенце оставило на коже мелкие белые катышки.

— Передача длилась меньше часа, — прошептала Лада.

— Мы передавали не длительность. Мы передавали способность восстанавливаться. Пересчёт зависит от нагрузки на пациента.

— Но не может быть такого коэффициента.

— Может, раз он есть.

Лада резко повернулась к погасшему венцу.

— Ты постарела на три недели ради получаса для неё.

За створками хроновой кто-то ударил ладонью по стеклу. Отец Наи всё ещё ждал у медной черты. Мира видела его силуэт, красный шарф в руке и лицо, на котором страх пока не решался стать надеждой.

— Ная получила не полчаса, — сказала она. — Она получила возможность пережить операцию.

— Я не об этом.

— А я сейчас только об этом. Заканчивай протокол.