Страница 18 из 18
— Я дам остальное, — сказал Омар.
Он произнёс это раздражённо, будто продолжал спор.
— Твоя последняя оценка? — спросила Мира.
— Полгода назад.
— Значит, сначала экспресс-проверка.
— У нас нет времени.
— Четыре минуты.
— Аорта не знает ваших правил.
— Зато контур знает, что семь лет брал у тебя без спроса.
Омар сорвал халат с плеча, приложил ладонь к диагностической пластине и отвернулся. Проверка длилась три минуты шестнадцать секунд. Его часы показали накопленную потерю: два года и четыре месяца сверх паспортного возраста. Рекомендованный предел на сутки — ноль.
Омар перечитал строку дважды.
— Прибор ошибся.
— Повторим после операции, — сказала Мира. — Сейчас ты не донор.
— Я здоров.
— Ты хирург. Для пациента важнее, чтобы твои руки не дрожали через месяц.
— Не решай за меня.
— Я не решаю за тебя. Оценка закрывает передачу, но не операционную. Это и есть разделение, которого раньше не было.
На несколько секунд в его лице появилось что-то беспомощное. Потом он натянул халат.
— Найдите шесть минут.
Лада принесла планшет добровольцев. Не список доступных тел — четыре отдельные заявки от сотрудников, прошедших оценку и сами указавших пределы. Двое согласились только на пациентов своего отделения. Третья могла отдать не больше трёх минут биологической потери. Четвёртым оказался Рен.
— Нет, — сказала Мира.
— Я прошёл оценку час назад, — ответил он. — Допустимый предел — девять минут. Предлагаю шесть.
— У тебя ожог проводящей руки.
— Он не влияет на общий запас.
— Влияет на риск контакта.
— Поэтому подключение будет через левую.
Он говорил спокойно, и это злило сильнее, чем спор. Мира увидела знакомую привычку: Рен заранее собирал доводы, чтобы оставить другому только согласие.
— Кто подтвердил оценку?
— Рая Вест.
— Кто контролирует предел?
— Техник Сой Лем. Не ты.
Последние два слова он добавил тише. Мира поняла: это не жест доверия к ней, а соблюдение границы. Она не должна одновременно принимать его согласие, лечить пациента и решать, сколько бывший муж может потерять ради её операции.
— Заполняйте, — сказала она.
Неда отдала тридцать семь минут биологического времени. Рен — пять минут сорок секунд. Пациент получил восемнадцать минут восстановления. Линия рассеяла минуту и девять секунд.
Впервые эта лишняя минута не исчезла под словом «погрешность». Сой Лем внёс её в журнал и приложил схему отвода.
Омар вошёл в операционную, когда красная дуга стала тоньше волоса. Через два часа он вышел с кровью на рукаве и сказал Неде:
— Сердце работает само.
Она обняла его, не спросив о процентах.
Мира осталась у журнала. Четыре подписи занимали почти страницу. Старая запись уложилась бы в одну строку: «резерв — восемнадцать минут».
Честность требовала места.
*
К полудню сопротивление стало организованным.
Двенадцать заведующих потребовали отменить пределы до конца чрезвычайной смены. В общей комнате они говорили по очереди, но повторяли одну мысль: врач, выбравший профессию, уже согласился на риск.
— На инфекцию, усталость, ошибку, — сказала Мира. — Не на тайное изъятие лет.
— Тогда закроем хроноблок, — бросила заведующая детской хирургией Тала Сен. — И объясним родителям, что врачи берегут молодость.
У Талы были серебряные волосы и воспалённые суставы пальцев. Мира знала, что она отдавала время чаще многих. Именно поэтому обвинение звучало убедительно: человек, привыкший платить собой, считал предел предательством тех, кого уже спас.
— Сколько вы потеряли? — спросила Мира.
— Не имеет отношения к делу.
— Имеет. Пока мы не знаем цену, мы называем добродетелью то, что удобно администрации.
— Я не нуждаюсь в вашем разрешении на добродетель.
— Верно. Но клиника нуждается в вашем явном согласии.
Тала положила обе ладони на стол.
— Мой предел — без ограничений.
Лада, сидевшая у стены вне контуров, ответила раньше Миры:
— Такой предел невозможно исполнить. Назовите число.
— Девочка, я работала здесь, когда вы учились держать скальпель.
— Поэтому вы можете назвать число точнее меня.
Несколько человек опустили глаза. Лада не повысила голос.
— Я потеряла одиннадцать месяцев, — продолжила она. — Большая часть ушла не пациентам. Если бы меня спросили про одну минуту для конкретного человека, я, возможно, согласилась бы. Но у меня отняли право различать помощь и питание лжи. Без числа система снова смешает их.
Тала посмотрела на её белую ленту.
— И какое число назвали бы вы?
— Сегодня — ноль. Мой врач запретил передачу.
— Удобно создавать правила, когда сама не платишь.
Мира встала.
— Лада заплатила одиннадцатью месяцами. Этого достаточно, чтобы больше ничего не доказывать телом.
— А вы? — спросила Тала. — Каков ваш предел, Мира?
Пришлось открыть результат утренней оценки.
После спасения Наи её запас восстановления был нестабилен. Диагностическая модель разрешала не более двенадцати минут биологической потери в ближайшие сутки. Рая добавила от руки: «Рекомендован полный отказ до повторной проверки».
— Двенадцать минут, — сказала Мира. — И я ещё не решила, соглашусь ли на них.
Комната загудела.
— Значит, вы оставляете себе право решить, — сказала Тала.
— Да. Именно его я требую для каждого.
Не щедрость уравнивала их, а возможность отказа.
Они проголосовали не за новый порядок — комиссия уже ввела его временно. Они решали, будет ли медицинский совет поддерживать правила после чрезвычайных суток. Девять заведующих высказались против, семь — за, трое воздержались.
Тала проголосовала против.
Но когда все поднялись, она подошла к Ладе и продиктовала для добровольного списка: не более двадцати минут биологической потери, только после оценки, только детям, контроль не членом её бригады.
— Это не значит, что я согласна с вами, — сказала она.
— Журналу не нужно согласие с нами, — ответила Лада. — Только точные условия.
*
Третий срочный случай сломал удобную веру, будто предел всегда удастся подобрать.