Часы чужой жизни

— Может потребовать их как условие сохранения работы до слушания.

— Тогда потребуйте.

Севен шагнул к ней.

— Вы больше не заведуете отделением.

— Но я всё ещё хроноврач. А это доказательство всё ещё существует.

— Вы готовы отвечать за каждого, кому сегодня не хватит времени?

— Я готова отвечать за медицинское решение. Не за ложь, которая делает источник невидимым.

Слова прозвучали твёрже, чем она себя чувствовала. Ответственность не исчезала вместе с зелёным сигналом. Теперь она становилась видимой и потому тяжелее.

Рен перевёл центральный показатель в янтарный режим.

Где-то под ними счётные кольца начали замедляться. На экране одиннадцать лет, четыре месяца и девять дней рассыпались на отдельные цифры. Несколько мгновений они мигали, затем сменились нулём.

По клинике прошёл сигнал ограничения — низкий, непривычный, похожий на далёкий колокол.

На рабочем экране появились двадцать три операции. Семь можно было провести без передачи времени. Четыре требовали малых добровольных долей. Двенадцать нужно было пересмотреть немедленно.

Лада уже распределяла карты между командами.

— Я беру расчёт безопасных альтернатив, — сказала она. — Контуров не касаюсь. Рая не придерётся.

— Придерётся, если ты пропустишь повторную оценку.

— До неё сорок три часа.

— Ты считаешь.

— Теперь — то, что мне принадлежит.

Мира открыла первую карту. Пациенту требовалась операция через два часа. Раньше зелёный резерв скрыл бы вопрос, кто оплатит вмешательство. Теперь пустая графа источника горела янтарным.

Она не чувствовала облегчения. Только страх, злость и странную ясность.

На отдельном листе Аста зафиксировала вывод комиссии: городской резерв фактически исчерпан семь лет назад; последующие показатели отражали принудительно доступное время персонала; скрытый отвод поддерживал ложный статус готовности сети.

— Подписи, — сказала она.

Первой подписала Лада Вир — не как пострадавшая ординаторка, а как соавтор журнала реальной цены. Затем Рен. Потом Мира.

Севен отказался. Нер написал возражение.

Ноль на экране не изменился.

Мира поставила рядом с первой картой чистый бланк и вписала верхнюю строку: «Источник времени имеет право на предел».

За дверью уже собирались врачи, вызванные янтарным сигналом. Им предстояло услышать, что город больше не обещает невидимого спасения. Мира знала, кого обвинят первым.

Она открыла дверь.

Глава 7. Право врача на предел

За дверью оказалось больше людей, чем могла вместить малая переговорная.

Врачи стояли в два ряда вдоль стены, медсёстры заняли подоконники, техники из ночной смены теснились у выключенного питьевого автомата. У каждого на запястье светился янтарный ободок. Пока городской резерв показывал ноль, ни один контур клиники не мог начать передачу без названного источника.

— Кто это сделал? — спросил хирург Омар Вейс.

Вопрос предназначался не комиссии. Он смотрел на Миру.

— Мы перевели сеть в честный режим, — сказала она. — Резерва нет. Семь лет его заменяло время персонала.

Кто-то выругался. Кто-то поднял руку к своим часам, словно янтарный свет мог обжечь кожу. Молодая сестра у окна заплакала беззвучно и сразу вытерла лицо рукавом.

— У меня через сорок минут мальчик с разрывом аорты, — сказал Омар. — Мне честным режимом сосуд зашить?

— Обычная операция даст ему шанс без передачи?

— Двадцать процентов.

— С передачей?

— Семьдесят.

Семьдесят против двадцати — именно такими числами старая система превращала возражение в жестокость.

Мира подняла чистый бланк.

— Назови минимальное время, которое меняет прогноз.

— Восемнадцать минут восстановления.

— Тогда ищем восемнадцать, а не открываем безымянный поток. Каждый донор называет свой предел и может остановиться до подключения.

— Пока мы ищем, он кровит.

— Лада уже пересматривает двадцать три случая. Этот поставлен первым. Подготовку начинайте сейчас. Через десять минут у вас будет решение.

Омар не двинулся.

— А если не будет?

— Тогда решение приму я и подпишу его своим именем.

— Своим временем тоже?

В комнате стало тихо. Мира почувствовала, как Рен повернул голову, но не посмотрела на него.

— Если моя оценка позволит, я смогу предложить долю на тех же условиях, что остальные. Не больше.

Она услышала собственное «не больше» как обещание, которое ещё предстояло выдержать.

Аста Рой прикрепила к двери постановление комиссии. До отдельного слушания клиника могла выполнять хроновмешательства только при заполненном журнале реальной цены. Сотрудник на смене не считался согласившимся. Отказ не мог влиять на должность, обучение, расписание и оплату. Пустая графа источника блокировала контур.

— Это бумага на один день, — сказал Омар.

— Значит, сегодня проживём по ней, — ответила Мира.

Люди разошлись не потому, что поверили ей. Они разошлись, потому что пациенты не могли ждать.

*

Первый журнал открыли в предоперационной номер четыре.

Мальчика звали Тев Ран, ему было четырнадцать. Он лежал под прозрачным колпаком, и на мониторе каждый удар сердца рисовал всё более короткую красную дугу. Рядом стояла его старшая сестра, совершеннолетняя, в рабочей форме трамвайного депо. Она уже сняла защитную перчатку и протягивала запястье к считывателю.

— Берите у меня, — сказала она. — Сколько нужно.

Прежде система приняла бы эти слова за согласие.

Мира села напротив.

— Нужно восемнадцать минут восстановительного запаса. Ваша биологическая потеря будет больше. Предварительный расчёт — от двадцати пяти до сорока минут, но линия может потребовать больше. Назовите предел, за который мы не имеем права выйти.

— Я сказала: сколько нужно.

— Это не предел.

— Он мой брат.

— Именно поэтому сейчас вам трудно назвать число. Я не разрешу машине сделать это вместо вас.

Девушка посмотрела на дверь операционной.

— Час.

— Вы понимаете, что потеря необратима?

— Понимаю.

— И что можете отозвать согласие до подключения?

— Да. Час.

Мира записала: «Неда Ран. Верхний предел — один час биологической потери». Рядом медсестра поставила время и подпись независимого свидетеля.

Расчёт линии показал ожидаемую отдачу: двенадцать минут пациенту при пределе сестры. Не хватало шести.