Часы чужой жизни

— Городские часы сверяются не только по звёздному ритму, — сказал он. — Для медицинской сети Башня поддерживает прогноз доступности помощи. Если прогноз падает ниже установленного порога, часы в больницах переходят из зелёного режима в янтарный. Ни одна сложная операция не может начаться без указанного источника.

— Разумное ограничение, — сказала Аста.

— Поэтому его и обошли. Скрытый отвод питал не пациентов. Он удерживал сигнал, убеждавший сеть, что источник существует.

Мира не сразу поняла.

— На это уходили месяцы Лады?

— Не сами месяцы целиком. Для поддержания ложной калибровки нужен живой отклик. Система снимала с персонала большой объём, малую часть отдавала пациенту, а остальное рассеивала через Башню, чтобы каждый следующий запрос снова видел зелёный резерв.

— Она тратила время, чтобы доказать, будто время у неё есть.

— Да.

Лада встала и подошла к экрану. Белая лента на её запястье коснулась стекла.

— Девять моих передач, — сказала она. — Сорок два часа получили пациенты. Сколько ушло на поддержание показателя?

Рен ввёл её ритм в фильтр.

— Девять месяцев и восемь дней. Остальное — потери линии.

Лада кивнула, словно услышала давно ожидаемое число. Потом села. Мира сделала шаг к ней и остановилась, не зная, будет ли прикосновение помощью или попыткой заглушить чужую реакцию.

— Я в порядке, — сказала Лада.

— Не обязана быть.

— Я и не сказала, что обязана. Я сказала, что могу продолжать.

Она выделила на экране все строки «стабилизации» и потребовала общий расчёт.

Считыватель работал девятнадцать минут. За это время юристы Севена трижды просили остановить анализ. Аста отклоняла запросы одним и тем же ответом: архив открыт по распоряжению комиссии, действия записываются, исходные пластины не изменяются.

Наконец появилось число.

За семь лет сотрудники клиники потеряли сто восемьдесят четыре года здорового восстановления. Пациенты получили одиннадцать лет и два месяца. Чуть больше двадцати лет рассеялось в линиях. Остальное Башня истратила на ложный зелёный сигнал.

Мира представила сто восемьдесят четыре года не числом, а телами: колени, которые раньше начали болеть; зрение, сдавшее после ночной смены; сердца, хуже переносившие лестницу; женщины и мужчины, считавшие это обычной ценой профессии. Она тоже так считала. Только называла цену усталостью, а не украденным временем.

Дверь комнаты наблюдения открылась.

Эвар Севен вошёл без юристов. Пиджак был застёгнут неправильно, будто директор одевался в лифте. За ним появился Кай Нер, бледный и собранный.

— Немедленно отключите считыватель, — сказал Севен. — Вы создаёте риск остановки городской помощи.

— Архив не связан с рабочей сетью, — ответила Аста.

— Дело не в сети. Если эти данные уйдут наружу, персонал откажется от контуров. Резерв рухнет не на экране, а в действительности.

— В действительности он рухнул семь лет назад, — сказала Мира.

Севен посмотрел на неё с усталой злостью.

— В ту ночь у нас были сто двадцать раненых. Город не прислал помощи. Башня отказала в новых операциях. Что вы предлагали сделать? Выбрать, каких детей и шахтёров не спасать?

— Предлагали кому? — спросила Лада.

Он будто только сейчас заметил её.

— Хирургическому совету.

— Персоналу, который стал источником, предлагали?

— Времени на собрание не было.

— Семь лет?

Нер шагнул вперёд.

— Временная мера не могла быть отменена без замены. Каждый год управление обещало восстановить фонд. Каждый год бюджет переносили. Если бы мы показали ноль, страховые кассы закрыли бы сложные программы, а лучшие врачи ушли бы в частные клиники.

— Поэтому вы забирали у тех, кто остался, — сказала Мира.

— Поэтому клиника продолжала лечить.

Нер говорил спокойно, и это делало его довод опаснее. Он не считал себя вором. Он считал себя человеком, согласившимся видеть цену, от которой другие отворачивались.

— Вы знали назначение скрытого отвода? — спросил Рен у Севена.

Директор помолчал.

— Я знал, что Башня требует стабилизацию.

— Знали, что для неё используется биологическое время персонала?

— Мне сообщили, что потери распределяются ниже порога измеримого вреда.

Лада рассмеялась. Коротко и без веселья.

— Одиннадцать месяцев ниже порога?

Севен увидел белую ленту на её руке.

— Ваш случай будет компенсирован.

— Чем?

Он не ответил. Переданное время нельзя было вернуть. Деньги не выращивали обратно здоровые месяцы. Повышение не замедляло старение.

— Кто утвердил формулу доступности? — спросила Мира.

Нер назвал семь членов прежнего совета, городского распорядителя и двух специалистов Башни. Трое уже умерли, четверо вышли в отставку. Но подпись Севена стояла под ежегодным продлением, а подпись Нера — под каждой калибровкой.

Рен сохранил перечень в журнал комиссии.

— Центральный сигнал нужно перевести в янтарный режим, — сказал он. — Сейчас.

Севен побледнел сильнее.

— Тогда остановятся двадцать три операции на ближайшие сутки.

— Не остановятся, — сказала Мира. — Они потребуют названного источника и предела. Мы уже провели одну такую операцию.

— Одну. Не двадцать три.

— Значит, распределим случаи по срочности, привлечём добровольные доли и обычную хирургию там, где перенос не обязателен.

— Люди умрут, пока вы будете заполнять свои новые графы.

Угроза попала точно в старое место. Мира умела принимать решение, когда промедление измерялось кровью. Именно поэтому семь лет назад она могла бы согласиться на одну тайную ночь. На вторую — ради последнего тяжёлого пациента. На сотую — потому что признать прежнюю ошибку стало бы страшнее новой.

Она посмотрела на Ладу.

— Что нужно для журнала реальной цены?

Лада не ждала вопроса, но ответила сразу:

— Имя источника. Отдельное согласие. Верхний предел. Получено пациентом. Потеряно донором. Рассеяно линией. Назначение каждого отвода. Право остановки и имя того, кто остановил.

— Время на заполнение?

— Девяносто секунд до вмешательства. Итог — после стабилизации пациента. Для экстренного бессознательного донора передачу вообще не открывать.

— Для сотрудника на смене? — спросил Нер.

— Смена не согласие.

Мира повернулась к Асте.

— Комиссия может временно утвердить эти поля?