Страница 15 из 71
— Да, только по пути я заеду в асьенду, пользуясь случаем, заодно и людей своих проведаю, и наберу новых, чтобы отправить сюда. Пончо! — я повернулся к индейцу, который сидел в углу, прислушиваясь к разговору. — Ты тоже едешь со мной. Тебе надо поправить своё здоровье, и у тебя будет особое задание в асьенде.
Пончо кивнул, не задавая лишних вопросов. Он уже знал, что если я что-то задумал, то спорить бесполезно.
Следующее утро застало нас в пути. Дорога до асьенды Чоколь заняла весь день. Я не торопился, и потому мы переночевали в придорожной такуэрос, захудалом местечке, где пахло перегаром и жареной фасолью, но крыша над головой и тёплая лепёшка сейчас казались важнее любого комфорта.
К асьенде мы добрались около полудня следующего дня. Солнце стояло в зените, заливая белые стены главного дома слепящим светом. Я придержал коня у ворот, оглядывая знакомые очертания, и с удовлетворением отметил, что меня явно не ждали. Более того, кто-то, возможно, даже успел меня похоронить.
Во дворе уже суетились. Первым меня заметил Себастьян Чак, он выскочил из конюшни, оправляя рубаху, и замер на месте, вытаращив глаза.
— Себастьян! — крикнул я, спрыгивая с лошади. — Видать, ты не рад моему приезду? Как идут дела в моё отсутствие? Не разорили ли вы ещё мою асьенду и не пошли ли по миру мои пеоны за месяц, пока я отсутствовал?
Себастьян опомнился, расплылся в той самой хитрой улыбке, которую я так хорошо знал, и бросился ко мне.
— Сеньор! Живой! А мы уж думали… — Он осекся, поймав мой взгляд, и тут же затараторил. — Всё в порядке, сеньор! Пеоны работают, урожай собираем, Рико делами заправляет, падре Лукас службы ведёт, дон Херардо всё по митральезе убивается…
Из дверей главного дома уже выходили остальные. Падре Лукас — коренастый, с густой седой бородой, перекрестился, увидев меня, и зашептал благодарственную молитву. Старый артиллерист дон Херардо, кряхтя, спустился с крыльца, опираясь на трость, и молча кивнул, в его глазах читалось уважение. А следом появился Рико, помощник управляющего, а теперь, по сути, сам управляющий, хотя без прав, без бумаг, только на честном слове и моём, так сказать, доверии.
— Сеньор! — воскликнул он, и в голосе его прозвучало такое облегчение, что я невольно усмехнулся.
— Все живы, все здоровы, — подвёл я итог, оглядывая собравшихся. — Это хорошо. А теперь, Себастьян, докладывай подробно. Что у нас с людьми? Сколько новых набрал? Готов ли отряд к отправке?
Себастьян переступил с ноги на ногу, и его лицо приняло довольно странное для него выражение.
— Сеньор, людей… пока немного. После того, как мы вернулись с ранеными и с вестью о многих погибших, не все хотят идти на войну. Но я нашёл… кое-кого. Пятнадцать человек. Мы с Херардо обучили их обращаться с оружием и дисциплине.
— Пятнадцать? — переспросил я, чувствуя, как внутри поднимается раздражение. — Я говорил, что нужно не меньше двадцати.
— Знаю, сеньор, — Себастьян не стал опускать голову, чувствуя свою правоту. — Но после того, как Диего Гомес сбежал и пропал в джунглях, а вы едва не погибли, люди боятся. Говорили, что вы всегда лезете в самое пекло и неминуемо погибните.
— А теперь? — я посмотрел на него в упор.
— Теперь, — Себастьян поднял глаза, и в них зажглась та самая хитрая искра, — теперь, когда вы вернулись, сеньор, они станут идти в очередь. Говорят, что вы из джунглей вышли живым, второй раз подряд и…
Я перебил его жестом.
— Третий раз я выхожу из джунглей, но это к моим вопросам к тебе не относится. Все раненые выжили?
— Да, сеньор. Педро⁈ Педро, покажись!
Из толпы собравшегося народа вышел Педро, с которым мы сражались в предпоследний раз в джунглях и которого я отправил подлечиться в асьенду вместе с Чаком.
— Сеньор, — начал он, — Слава Хесусу Кристо, все живы и почти здоровы. Все идут на поправку и благословляют вас.
— Хорошая новость, поправляйтесь и обучайте новых бойцов, они понадобятся мне в следующем месяце. Даю вам всем ещё два месяца, чтобы подлечится и обучить новых бойцов. Я их заберу, когда приеду в асьенду в следующий раз. А пока меня ждут новые дела.
— Сеньор, — спросил падре Лукас, подходя ближе. — Вы разве не останетесь?
— У меня другие дела, падре, — ответил я. — В Мериду надо съездить. С одним журналистом встретиться. Он должен мне кое-что объяснить. Переночую и утром поеду дальше.
Взгляды собравшихся скрестились на мне. В каждом из них читалось что-то своё: у падре Лукаса — тревога, у дона Херардо — любопытство, у Себастьяна — предвкушение, у Рико — облегчение, что хозяин вернулся, но вновь уезжает. А Пончо, стоявший чуть поодаль, молчал, и только в его глазах горел тот самый огонь преданности, который я так ценил.
— Пончо! — окликнул я его. — Ты остаёшься здесь поправлять своё здоровье. Поможешь с набором и обучением новых людей. Себастьян поедет со мной в Мериду.
— Но, сеньор… — начал было Себастьян.
— Не спорь, — оборвал я. — Ты мне нужен там. Ты знаешь город, знаешь людей. А здесь есть кому управлять.
Пончо кивнул на мои слова, и в этом кивке чувствовалась та самая собачья преданность, о которой говорил Кукулькан. Он не задавал вопросов, а просто выполнял приказы.
— Тогда отдыхайте, — сказал я, отпуская всех. — Завтра на рассвете выезжаем. В Мериду. Навестим одного мистера.
Утром, едва рассвело, наш маленький отряд направился в путь. Впереди ехал Пабло, за ним Кан Эк, после я, а сзади плёлся на своей лошади чем-то недовольный Себастьян.
— Сеньор, а почему вы не взяли с собой больше людей? — спросил он, поравнявшись со мной.
— Потому что, Себастьян, я еду не воевать, а ловить и допрашивать.
— Это как с тем полковником?
— Нет, полковник был наш человек, мексиканец, потому получил шанс и умер в бою. А этот — американец, да к тому же журналист вонючего пера, и скорее всего репортёр жареных новостей. С такими нужно держать ухо востро.
Я окликнул Кан Эка, который ехал чуть впереди.
— Кан Эк, а ты знаешь способы, что развяжут язык любому человеку?
— Огонь, вода и острое железо развяжут язык любому, Юм-Балам, — ответил индеец, не оборачиваясь.
— А ты что думаешь, Себастьян? — спросил я, глядя на своего недовольного спутника.
— Думаю, что соглашусь с этим индейцем, — Себастьян почесал затылок. — Но это может оказаться слишком грубо. Мы оставим следы. И он журналист, тем более, американец. Если об этом узнают власти, нам не поздоровится.