Страница 16 из 71
— Ну, властям надо ещё узнать об этом, но в целом ты, конечно, прав, Себастьян, — я повернулся к Кан Эку. — А скажи, не знаешь ли ты каких-нибудь снадобий, что могут разговорить человека без его желания?
Кан Эк немного задумался и ехал некоторое время погружённый в воспоминания. Я покосился на Пабло, который держался впереди, и дал знак Себастьяну поменяться местами с проводником. Когда это произошло, я повторил свой вопрос уже вблизи, придержав коня.
Кан Эк приблизил свою лошадь, которой управлял не очень ловко, и, поравнявшись со мной, негромко сказал.
— Есть одно средство, Юм-Балам. Его используют наши шаманы. Это настойка толоаче, она изготавливается из одного растения, что растёт повсюду. Оно очень ядовитое, поэтому делают её только шаманы и используют в ритуальных танцах. Если добавить его в воду, оно вызывает опьянение, а если в текилу, то от человека можно услышать всё, что он знает.
— Никогда не слышал о таком. Отличная новость! У тебя есть эта настойка? — обрадовался я.
— Нет, Юм-Балам, но я знаю это растение и умею делать настойку. Это несложно. Нам нужно только посетить ближайший сенот, найти алтарь алюксов и поискать вокруг. Оно всегда растёт где-то рядом с водой и даёт много сока. Но нам много и не надо, если нужно будет допрашивать.
— Да, много точно не надо. А ты сможешь рассчитать порцию, чтобы не отравить журналиста насмерть?
— Смогу, — Кан Эк помолчал и добавил. — Но ты можешь спросить об этом напрямую Кукулькана.
— Гм, возможно. Ладно. На пути нам должен повстречаться сенот, и не один. Как только остановимся на отдых, найди это растение и сделай из него вытяжку. Пузырёк у меня есть в походной аптечке, как и текила.
— Я сделаю, Юм-Балам.
— Хорошо. Ничего не говори об этом Пабло.
— Слушаюсь.
Как только Кан Эк отъехал, я невольно потёр шею, где едва заметный шрам от укуса неизвестного животного тускло белел на загорелой коже. В глаза он никому не бросался, но, если присмотреться, можно было разглядеть чёткий профиль Пернатого Змея, каким его любили изображать майя — с расправленными крыльями и раздвоенным языком, застывшим в вечном движении.
Палец сам собой провёл по этому рисунку, и на миг мне показалось, что под кожей что-то шевельнулось: то ли мышца, то ли что-то иное, неведомое, оставленное мне в дар или в наказание. Я отдёрнул руку. Не время предаваться ненужным размышлениям.
Дорога тянулась бесконечной лентой, уходя в утреннюю дымку. Редкие рощи какао-деревьев и сухого леса по бокам поредели, уступив место полям хенекена, чьи колючие ряды уходили к самому горизонту. Солнце поднималось всё выше, и воздух наполнялся той особенной тяжёлой духотой, какая бывает на Юкатане перед сезоном дождей. Даже ветер, что с утра освежал лицо, теперь стих, и от земли поднималось влажное марево, заставляя лошадей то и дело отфыркиваться.
— Кан Эк, — окликнул я проводника, — ты говорил про сенот. Вон в том лесном массиве он есть, я проезжал здесь в прошлый раз и видел его.
Индеец прищурился, оглядывая местность. Его глаза скользили по полям, вокруг участка, на который я указал, потом по изгибам невысоких холмов, и в этом взгляде читалось то древнее знание, которое не купишь ни за какие деньги.
— Да, я чувствую воду. Старые деревья всегда растут у воды. Сейба тянется корнями к сеноту, а её ветви — к небу. Так наши предки говорили.
— Сворачиваем.
Мы съехали с дороги и углубились в заросли. Сначала между стволами можно было проехать верхом, но чем дальше, тем гуще становилась растительность. Лианы цеплялись за одежду, ветки хлестали по лицу, и вскоре пришлось спешиться. Кан Эк шёл впереди, раздвигая кусты, я следовал за ним, ведя лошадь в поводу. Себастьян чертыхался, Пабло молчал, то и дело оглядываясь на темнеющую позади стену сухого леса.
Через четверть часа заросли расступились, открывая небольшую, поросшую мхом воронку. Сенот оказался неглубоким, но вода в нём казалась почти чёрной, отражая лишь редкие лучи солнца, пробивавшиеся сквозь листву. Где-то в глубине, на отвесных стенах поблёскивали сталактиты, а у самой воды, на каменных выступах, виднелись следы древних подношений — истлевшие ленты, кусочки обсидиана, обломки глиняных сосудов, которые время превратило в труху.
— Много лет сюда никто не приходил, — тихо сказал Кан Эк, опускаясь на колени у края. — Смотри, Барра-Юм, алюксы всё ещё здесь.
Я посмотрел туда, куда он указывал. В расщелине между камней лежала маленькая глиняная фигурка-ягуар, вылепленная грубо, но с тем особым шармом, который майя умели придавать даже самым простым вещам. Рядом лежали несколько зёрен маиса и обломок обсидианового ножа.
— Сделаем подношение? — спросил я.
— Потом, — Кан Эк уже поднялся и двинулся вдоль берега, вглядываясь в растения у воды. — Сначала дело.
Он двигался медленно, внимательно, иногда останавливался, наклонялся, касался листьев, нюхал цветы. Себастьян привязал лошадей и сел в тени, Пабло привалился к дереву, закрыв глаза. Я же стоял неподвижно, глядя, как Кан Эк делает своё дело.
— Вот, — наконец сказал он, опускаясь на колени у корней старого дерева. — Толоаче.
Я подошёл ближе. Среди папоротников и лиан пробивался куст с крупными белыми цветами, похожими на трубы. Они уже начали увядать, но в самом центре несколько бутонов ещё держались плотно закрытыми, словно хранили какую-то тайну.
— Красивое, — заметил я, — и опасное.
— Всё красивое опасно, Юм-Балам, — Кан Эк осторожно, словно боясь повредить, вырвал растение с корнем, потом отделил стебли, листья и несколько цветков. — Женщины красивые, а сердце разбивают. Змеи красивые, а яд смертоносный. Так и здесь, но если знать, как взять — оно служит.
Пальцы его двигались быстро, уверенно. Видимо он делал это не в первый раз, и я видел в его движениях ту же сосредоточенность, что у лекаря или кузнеца, знающего свою работу до мелочей.
— Нужен сок, — пояснил он, выжимая из стеблей в подставленную ладонь мутноватую жидкость. — Свежий. Сушёное действует слабее, да и яд не так хорошо выходит.
Я достал из аптечки маленький стеклянный пузырёк, который нёс для лекарств, и протянул ему. Кан Эк осторожно перелил в него сок, процедив сквозь чистую тряпицу, оторванную от моего платка. Жидкость имела бледно-жёлтый, почти прозрачный цвет, но запах от неё шёл резкий, травяной, с чем-то сладковатым и тревожным.
— Этого хватит? — спросил я, глядя на пузырёк.