Страница 9 из 76
Глава 3
Лагерь Девятой дивизии был лишь одним из многих, раскинувшихся в тыловой зоне, куда отводили на доукомплектование и переформирование потрепанные в боях части. Но именно он притягивал к себе взгляды, как магнит.
Рядовой Чэнь, молодой парень из Шаньдунской деревни, вместе с десятком таких же любопытных бойцов из своего свежеприбывшего батальона, сидел на корточках у костра, жадно ловя каждое слово. Они окружили группу ветеранов из той самой, легендарной «Девятки». Эти ветераны выглядели иначе. Нет, они не были крупнее или выше. Но в их взглядах, в том, как они держали себя, чувствовалась уже какая-то иная порода. Спокойная уверенность людей, которые побывали в аду и вернулись оттуда не сломленными, а закаленными.
А еще они были одеты. По-настоящему. На них была новенькая, идеально подогнанная полевая форма из плотной, незнакомой ткани, которая не висела мешком, а сидела, как влитая. Высокие, прочные ботинки без обмоток. У каждого разгрузочный жилет с множеством подсумков. Даже шлемы у них были другими, с какой-то странной матовой поверхностью и креплениями для… чего-то. Это был такой разительный контраст с их собственным, выцветшим и залатанным обмундированием, что у Чэня и его товарищей невольно текли слюнки от зависти.
— … и вот тогда этот лаовай, барон ихний, просто прошелся по траншеям, — продолжал рассказывать старый сержант из «Девятки», тот самый Ван Чун, который чудом уцелел в той мясорубке. Он сидел, прихлебывая из металлической кружки ароматное и дымящееся, от чего у Чэня сводило желудок. Не вонючий цикорий, а настоящий чай. — Прошелся, заглянул в наши котелки, поморщился, как будто дерьма съел. Потом молча развернулся, притащил за шиворот нашего бывшего комбата, который в тот момент в своей землянке с остальными жареную утку жрал, и ткнул его мордой в нашу баланду.
Слушатели затихли, такое было немыслимо. Офицер, отпрыск знатного рода, и солдатская похлебка?
— «Жри!» — говорит ему барон. Спокойно так, без крика. А глаза у него, знаете, как лед. «Я, — говорит, — потомственный дворянин! Я не буду есть эту бурду!» А барон ему в ответ: «Будешь жрать, пока тебя наизнанку не вывернет. Потому что солдаты это жрут каждый день. И умирают от дизентерии чаще, чем от японских пуль». И заставил. Лю блевал дальше, чем видел.
Вокруг костра пронесся гул восхищенного шепота.
— А через три дня, — Ван Чун сделал еще один глоток чая, — к нам в лагерь прилетел какой-то важный хрен из Пекина. Из интендантской службы, весь в золоте. Начал орать на барона, что тот нарушает субординацию, что есть вековые традиции, что офицер не ровня солдату. Русский даже спорить не стал. Просто подозвал двух своих громил. Те молча взяли этого полковника, одного за руки, другого за ноги и засунули башкой прямо в котел с остатками обеда.
Чэнь и его товарищи представили эту картину и не смогли сдержать смешков.
— Полковник потом тоже блевал часа два, — закончил Ван Чун с мрачным удовлетворением. — А еще через два дня нас начали кормить, как на убой. Тушенка, нормальный рис, даже овощи.
Он с этими словами достал из подсумка на разгрузке плоскую металлическую банку с незнакомой этикеткой. Поддел ножом крышку, и по окрестностям поплыл божественный, умопомрачительный запах мясной тушенки. Чэнь сглотнул слюну, чувствуя, как сводит желудок от голода. Сержант выловил кусок мяса и отправил в рот, задумчиво жуя.
— А… а как к вам перевестись? — с заискивающей надеждой в голосе спросил один из парней рядом с Чэнем.
Ван Чун медленно перевел на него свой тяжелый взгляд. И все ветераны «Девятки», сидевшие у костра, как по команде, посмотрели на новичков. И в их взглядах не было ни капли веселья.
— Лучше не думай об этом, парень, — тихо, но очень внятно сказал Ван Чун. — Поверь моему слову, лучше не надо.
Остальные бойцы «Девятки» молча, но очень выразительно закивали, подтверждая его слова. И в этом молчаливом согласии было что-то такое, от чего у Чэня по спине пробежал холодок. Зависть к сытной еде и хорошей форме начала сменяться смутной, непонятной тревогой.
— Почему не надо? — не унимался тот самый парень, который спросил про перевод. Его звали Лэй, он был из городской шпаны, наглый и самоуверенный. — Что не так? Кормят хорошо, одевают хорошо. Офицеров строят. Это же не служба, а рай!
Ван Чун медленно дожевал свой кусок мяса, запил его чаем и смерил Лэя долгим взглядом, в котором читалась смесь жалости и презрения.
— Потому что за эту тушенку и эти ботинки, сынок, ты будешь платить своей шкурой и кровью. И в таких количествах, что твоя старая жизнь в окопах покажется тебе тем самым раем, о котором ты говоришь.
Он обвел взглядом своих бойцов. Все они, как один, помрачнели. Кто-то неосознанно потер ушибленные ребра, кто-то потрогал челюсть, вспоминая недавние «учебные» спарринги.
— Никто из нас, — продолжил сержант, и его голос стал очень усталым, — за всю свою жизнь столько не бегал, не прыгал и не ползал, сколько за последние три месяца. Каждый день начинается одинаково. Подъем в шесть утра. Причем может начаться не по сигналу горна, а от того, что над палатками начинают рваться учебные гранаты. Кто не успел выскочить и упасть на землю, получает от инструктора-лаовая такой пинок под зад, что летит метров на пять.
— А потом начинается «утренняя пробежка», — криво усмехнулся другой солдат из «девятки», капрал У, здоровенный детина, который до войны одним ударом быка валил. Сейчас он сидел с подбитым глазом и перевязанной рукой. — Если налегке, то пять километров. Или километр в полной выкладке, с оружием. По пересеченной местности. И не просто бежишь. По тебе стреляют боевыми. Поверх головы, конечно. Но иногда, знаешь ли, пули рикошетят. У нас так двоих в первую же неделю тяжело ранило. Барон потом лично извинялся. Говорил, «недоработка в организации безопасности». И дал каждому раненому по сто рублей серебром. Они теперь в госпитале лежат, как короли, пока что… Но бегать от этого легче не стало.
— А после пробежки — полоса, — добавил третий, рядовой Фэн, тот самый, что сидел с Ван Чуном в одном окопе. — Та самая, на которой наши офицеры-аристократы обосрались. Мы ее теперь «дорогой в ад» называем. Ползти по-пластунски в грязи под колючей проволокой. А над тобой взрывают имитационные заряды. И все вокруг горит, дымит, воняет. Ты ползешь, задыхаешься от дыма, ничего не видишь, а инструктор орет тебе в ухо, что если ты остановишься хоть на секунду, он лично пристрелит тебя, как собаку, и спишет на несчастный случай.