Страница 14 из 76
Что интересно, новые наряды нам так и не принесли. Вместо этого через час явился другой распорядитель. Пожилой, с умными, проницательными глазами и безупречными манерами. Он с глубоким поклоном извинился за «досадное недоразумение», сославшись на «некомпетентность молодого служащего, который уже понес суровое наказание». А затем начал очень любезно и подробно рассказывать о предстоящем приеме, о рассадке гостей, о порядке представления Императору. И как бы между делом, невзначай, начал рекомендовать, какие стили и цвета одежды будут наиболее уместны на данном мероприятии, чтобы «подчеркнуть высокий статус гостей и выказать уважение к традициям принимающей стороны».
Мы с Еленой понимающе переглянулись. Это была уже другая игра. Более тонкая. Нас не пытались унизить, нас пытались направить, загнать в рамки своего этикета, заставить играть по их правилам. Мы вежливо поблагодарили распорядителя, заверив его, что будем выглядеть подобающим образом.
А еще через час в наших дверях, растолкав стражу, появились две фигуры, от вида которых на душе сразу стало теплее. Генерал Воронцов и князь Ростов. Оба в штатском, но с такой военной выправкой, что их можно было бы узнать и в толпе монахов.
— Ну что, соколы, сидите в золотой клетке? — зычно прогремел Ростов.
Воронцов обнял дочь, а затем крепко пожал мне руку, заглядывая в глаза.
— Жив, здоров? Готов к главному бою?
— Готов, Александр Сергеевич. Только противник какой-то мелкий и скользкий.
— В этом-то и вся опасность, — хмыкнул Ростов, усаживаясь в кресло и наливая себе чаю из стоявшего на столе фарфорового чайника. — В открытом бою ты им глотку перегрызешь и не заметишь. А вот в этой подковерной возне они мастера. Знаешь, почему тебе этот хлыщ клоунские тряпки притащил?
— Хотел унизить?
— Не только. Это была проверка, — пояснил Воронцов. — И наживка. Они хотели спровоцировать тебя на скандал. Чтобы ты набил ему морду. И тогда бы по всему двору пошел слух: «Смотрите, этот русский барон — дикий, неуправляемый варвар, не умеющий себя вести в приличном обществе. Как такому можно доверять армию?»
Мы проговорили больше двух часов. Старики ввели нас в курс дела, разложив по полочкам весь придворный пасьянс. Кто с кем дружит, кто кого ненавидит, кто на кого ставит. Оказалось, что наше прибытие стало катализатором, который обострил давнюю борьбу между кланами. За моей спиной стояли не только Воронцовы и Ростовы, но и вся «партия реформ» во главе с маршалом Сюанем, которые видели во мне инструмент для обновления армии и страны. Против нас была вся старая, косная аристократия, промышленники, теряющие военные заказы, и коррумпированные чиновники, которые боялись перемен, как огня. И завтрашний прием должен был стать полем решающей битвы.
— Главное, Кирилл, — сказал на прощание Воронцов, — держись уверенно. Говори мало, но по делу. Не поддавайся на провокации. Помни, ты здесь не проситель. Ты — победитель, и точка. Твоя операция дала Китаю то, чего у них не было уже много лет, — надежду. И это твой главный козырь.
— Так что, музыку завтра заказываем только мы, — подвел итог Ростов, хитро подмигнув.
Я повернулся к Елене, которая сидела у зеркала, перебирая свои немногочисленные украшения, привезенные с собой.
— Мне нравится, дорогая, — я подошел к ней и обнял за плечи. — Как насчет потанцевать?
Елена улыбнулась моему отражению в зеркале.
— С удовольствием, барон. Только давай договоримся: никаких полос препятствий в тронном зале…
* * *
— Это что за утренник в доме престарелых? — тихо, чтобы слышала только стоявшая рядом Елена, проворчал я.
Мы стояли уже третий час, причем именно стояли! В душном, переполненном тронном зале, где воздух был тяжелым от смеси запахов благовоний, пота сотен тел и дорогих духов. Вокруг нас колыхалось море шелков, парчи и драгоценностей. Сотни напудренных, раскрашенных лиц, на которых застыли маски вежливого внимания. И со всего этого великолепия на меня веяло такой безнадежной тоской и скукой, что хотелось выть.
— Тише ты, варвар, — так же тихо шикнула на меня Елена, изящно обмахиваясь веером. — Это называется «торжественная церемония награждения героев войны». Прояви уважение.
— Каких героев? — я скептически оглядел толпу. — Вон тот пузан в фиолетовом халате, который сейчас распинается о том, как он «не щадил живота своего в битвах с японским захватчиком», я его вчера в досье видел. Начальник тыловых складов. За последний год продал налево три эшелона продовольствия и пять тысяч комплектов зимнего обмундирования. Герой, твою мать.
Елена незаметно ткнула меня локтем под ребро.
— Молчи. Просто улыбайся и кивай. Ты здесь не для того, чтобы справедливость искать, разве что для себя. И помни о детях дорогой…
— Каких еще детях? — конкретно охренел от постановки запросаю.
— О твоих голодающих детях — лучезарно улыбнулась Елена, наслаждаясь моим стремным видом, — Вооружение и амуниция на еще девять дивизий сами себя не продадут!
Она была права. Но это было невыносимо. Каждый, кто поднимался на помост к трону, чтобы получить из рук личного секретаря Императора очередной орден, разражался длинной, пафосной тирадой. О чести предков, о долге перед страной, о своей личной, выдающейся роли в отражении агрессии. Я слушал их, и у меня самопроизвольно закатывались глаза. Мои соседи по «почетному» месту, какие-то древние китайские сановники, недовольно цокали языками, косясь на меня.
Единственным светлым пятном в этом паноптикуме была моя жена. На ней было простое, но элегантное платье из темно-синего шелка, которое ей по спецзаказу доставили сегодня утром из русского посольства. Без лишних украшений, без аляповатых вышивок. На фоне пестрых, многослойных нарядов придворных дам она выглядела, как настоящий боевой корабль среди расписных прогулочных джонок. Строго, мощно и невероятно красиво. Открытые плечи, гордая осанка, уверенный взгляд. Местные мужчины, особенно те, что помоложе, пожирали ее глазами, а их жены и матери смотрели на нее, как на исчадие ада, шипя и перешептываясь за веерами. От каждого движения ее веера, от легкого потока воздуха, который доносил тонкий аромат ее духов, у стоявших рядом дядек разве что слюни не текли.
Наконец, очередь дошла до меня. Ведущий церемонии, тот самый хрен, который зачитывал с листа заслуги «героев», объявил мое имя. Его голос при этом был таким кислым, будто он произносил не имя кавалера высшего ордена, а смертный приговор самому себе.