Страница 76 из 78
Санкт-Петербург, Таврический дворец. В роскошном зале заседаний Государственного Совета пахло дорогим парфюмом, пылью старых гобеленов и откровенной скукой. Сенаторы в расшитых золотом мундирах, чьи лица были больше похожи на сытые, самодовольные маски, лениво переговаривались или откровенно дремали в своих глубоких креслах. С высокой трибуны очередной оратор, размахивая руками, с пафосом вещал о необходимости повышения пошлин на ввоз французских вин, что, по его мнению, должно было укрепить моральный дух нации.
Статский советник Илларион Степанович Лопухин и сенатор Алексей Петрович Орлов сидели рядом, в первом ряду. Они не слушали оратора. Их разговор был тихим, почти беззвучным, но куда более важным, чем вся эта парламентская болтовня.
— Итак, Князь нейтрализован, — шептал Лопухин, его тонкие, бескровные губы едва шевелились. — Мои люди сработали чисто. Он жив, но в коме, в ближайшие месяцы он не будет представлять угрозы.
— А этот… информатор? — так же тихо спросил Орлов, его пухлое, красноватое лицо выражало беспокойство.
— Он должен был сгореть в том аду, который устроил Барон и наши друзья с островов. Вместе со всеми доказательствами.
Они были спокойны, уверены в своей безнаказанности, в незыблемости своего мира, где титулы и деньги решали все. План по срыву операции Князя и устранению неудобного свидетеля, пусть и не до конца, но сработал. Главное было сделано, следы заметены. Теперь нужно было лишь переждать бурю, дать улечься пыли, и можно было продолжать свою большую игру.
Внезапно тяжелые дубовые двери зала заседаний, которые открывались только для прохода самого Императора, с гулким стуком распахнулись. Это было настолько грубым нарушением протокола, что даже самые сонные сенаторы встрепенулись и повернули головы.
На пороге стояли не гвардейцы дворцовой охраны. Это был десяток мужчин в строгой, без знаков различия, темно-серой форме Имперской Службы Безопасности. Они стояли неподвижно, как изваяния, их лица были лишены каких-либо эмоций. Вперед вышел высокий, седовласый человек с суровым, изрезанным морщинами лицом римского патриция. Это был генерал-майор ИСБ Платон Зубов, один из трех заместителей главы ведомства, человек-легенда, чье имя шепотом произносили во всех коридорах власти.
В зале повисла гробовая тишина. Даже оратор на трибуне замолчал на полуслове, с открытым ртом глядя на незваных гостей. Генерал Зубов медленно, чеканя шаг, прошел по ковровой дорожке к самому центру зала, остановившись прямо перед креслом председателя.
— Именем Его Императорского Величества, — его голос, негромкий, но усиленный идеальной акустикой, прозвучал, как удар грома. — Статский советник Илларион Степанович Лопухин и сенатор Алексей Петрович Орлов арестовываются по обвинению в государственной измене.
Лопухин вскочил, его аристократическое лицо исказилось от ярости и неверия.
— Что за фарс⁈ Это недоразумение! Я требую объяснений! Я буду жаловаться Государю!
Он не договорил, двое агентов ИСБ, возникшие, казалось, из воздуха прямо за его спиной, с профессиональной быстротой заломили ему руки. Та же участь постигла и сенатора Орлова, который просто сидел, открыв рот, его лицо из красного стало мертвенно-бледным. Он даже не пытался сопротивляться, просто обмяк в руках агентов.
— Все объяснения будут даны вам на допросе в Лефортовской тюрьме, — холодно ответил генерал Зубов. Он обвел тяжелым взглядом замерших в ужасе сенаторов. — Увести.
На глазах у всей ошеломленной политической элиты Империи двух ее могущественных членов, двух «неприкасаемых», еще утром решавших судьбы страны, как обычных уголовников, поволокли к выходу. Публичная порка, показательная казнь, ясное и недвусмысленное послание для всех. Эпоха подковерных интриг закончилась.
В это же самое время, за тысячи километров от Петербурга, во Владивостоке, шел свой, не менее безжалостный сбор урожая. Пока на причале криминалисты и следователи Корпуса упаковывали в черные мешки трупы, в штабе Дальневосточного гарнизона разворачивалась своя тихая драма.
Капитан Рябов, тот самый, что пытался остановить батальон Арсеньева, сидел в своем кабинете под арестом. Простреленное колено адски болело, но еще больше болела его гордость и страх перед будущим. Он уже сто раз проклял тот момент, когда согласился помочь людям Барона. Он был уверен, что все пройдет гладко, что полковник Арсеньев, старый, уставший служака, просто развернется и уйдет, подчинившись приказу губернатора. Но он ошибся, и теперь его карьера, а может, и жизнь, висели на волоске.
Дверь кабинета бесшумно открылась. На пороге стоял майор Волков, за его спиной маячили две тени в полной выкладке, но без знаков различия лишь одинокий шеврон на левой части груди, толсто намекавший на особую принадлежность.
— Собираетесь в отпуск, капитан? — голос Волкова был тише шепота, но от него у Рябова подкосились ноги. — Боюсь, придется отложить. У вас назначена встреча со следователем. Он очень хочет поговорить с вами о ваших связях с некоторыми коммерческими структурами города.
Сопротивления не было. Рябова просто взяли под руки и вывели. Тихо, без шума, словно его никогда и не было в этом кабинете.
А еще дальше, в открытом море, разворачивался финальный акт трагедии. Эскадра из четырех боевых дирижаблей-перехватчиков класса «Кречет» на полной скорости шла наперехват японского сухогруза, который, не дождавшись своего «особого груза», спешно покидал территориальные воды Империи. Японский капитан, получив паническое сообщение от своего резидента во Владивостоке, решил уносить ноги, но было уже поздно.
«Кречеты» вынырнули из-за дождевых туч, как четыре хищные птицы. Они не стали посылать сигналов или требовать остановиться. Первая же ракета, выпущенная с головного корабля, попала точно в машинное отделение сухогруза. Последовал мощный взрыв, и судно, накренившись, начало быстро уходить под воду, унося с собой на дно все тайны провалившейся операции.
Мышеловка захлопнулась, большая, кровавая чистка, запущенная тремя кристаллами в руках смертельно раненого лейтенанта, началась.
* * *
Белый потолок, белые стены. Тихий, монотонный писк медицинского монитора. Запах антисептиков, такой едкий, что, кажется, проникает прямо в мозг. Я открыл глаза и понял, что снова здесь. В этом безликом чистилище между жизнью и смертью. В госпитальной палате, которая уже становилась для меня вторым домом.