Страница 10 из 78
Мир для полковника Зайцева сморщился до этого маленького кусочка темного металла на его столе. Он вдруг почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Он тяжело опустился в свое массивное кожаное кресло, которое жалобно скрипнуло под его грузным телом. Аромат дорогого коньяка и табака в кабинете сменился запахом его собственного страха.
Человек в сером снова опустил руку в карман. На этот раз он действительно достал оружие. Это был не современный армейский пистолет и не полицейский револьвер. Это была старая модель, вороненая сталь которого тускло поблескивала в свете настольной лампы.
С сухим, отчетливым щелчком, который эхом пронесся по замершему кабинету, человек положил револьвер на стол, рядом с жетоном. Оружие и символ власти. Два предмета, которые в этот момент были красноречивее любых слов.
Зайцев смотрел на револьвер, и его мозг, до этого лихорадочно искавший выход, пути к отступлению, возможность договориться, просто отключился. Он понял. Все понял. Это не был допрос. Это не был арест в обычном смысле этого слова. Никто не собирался тащить его в суд, зачитывать ему права. Ему просто пришли сообщить, что его жизнь кончилась. Вопрос был лишь в том, как именно. ИСБ не оставляла свидетелей и не устраивала публичных процессов над чиновниками и офицерами такого ранга. Они просто… убирали проблему. Тихо, эффективно и навсегда.
— Я… я не понимаю… — пролепетал Зайцев, и его собственный голос показался ему чужим и жалким. — Это… это какая-то ошибка…
Человек в сером впервые за все это время позволил себе какое-то подобие эмоции. Уголки его губ едва заметно дрогнули, но это была не улыбка. Это было нечто куда более страшное. Это было выражение абсолютного, нечеловеческого безразличия.
— Ошибок не бывает, полковник, — его голос, который Зайцев услышал впервые, был таким же серым и невыразительным, как и его лицо. Тихий, ровный, без интонаций. — Бывают только последствия.
Он говорил, а Зайцев смотрел на его губы и не мог отделаться от мысли, что говорит не человек. Говорит сама система, безликая, безжалостная, неотвратимая, как смерть. И он, полковник Зайцев, еще пять минут назад считавший себя хозяином жизни, оказался всего лишь мелкой деталью в этом механизме. Деталью, которая дала сбой и теперь подлежала замене.
Агент ИСБ, этот безликий вестник судьбы, не двигался. Он просто стоял и ждал. Он не торопил, не угрожал. Его присутствие само по себе было самой страшной угрозой. Он давал полковнику время осознать всю глубину пропасти, на краю которой тот оказался. И Зайцев осознавал. В его голове, как в калейдоскопе, проносились картины его жизни: вот он, молодой лейтенант, получает свои первые погоны; вот он, уже капитан, берет свою первую крупную взятку, и его руки дрожат от страха и восторга; вот он, полковник, сидит за одним столом с сильными мира сего, чувствуя себя равным им… И вот он здесь, в своем роскошном кабинете, ждет своей бесславной смерти от руки этого серого, неприметного человека.
Наконец, агент снова пришел в движение. С той же неторопливой, выверенной плавностью он достал из внутреннего кармана еще два сложенных пополам листа. Это была плотная, дорогая гербовая бумага, от одного взгляда на которую у любого чиновника Империи замирало сердце. Такие бумаги не использовали для служебных записок или рядовых приказов. На такой бумаге писалась сама история.
Агент положил оба листа на стол, рядом с револьвером. Они легли на полированную поверхность с тихим, почтительным шелестом. Затем он, не говоря ни слова, кончиком указательного пальца медленно подвинул один лист ближе к Зайцеву. Потом второй.
Затем он сделал шаг назад. Его работа здесь была почти окончена.
— Империя… ценит своих слуг, полковник, — его тихий, монотонный голос нарушил мертвую тишину. — Но она не прощает тех, кто ставит свои личные интересы выше интересов государства. Особенно, когда эти интересы пересекаются с интересами тех, кто находится под особой защитой Трона.
Он сделал паузу, и Зайцев понял, о ком идет речь. О Строганове, этот мальчишка-лейтенант, этот герой-выскочка, оказался не просто протеже Князя Барятинского. Он был кем-то большим. Кем-то, чья ценность для Империи была такова, что за одну лишь попытку навредить его семье сюда, в далекий Иркутск, прислали «чистильщика» из самой ИСБ.
— У вас есть выбор, — продолжил агент, и в его голосе не было ни капли сочувствия, только холодная констатация факта. — Империя всегда дает выбор своим оступившимся слугам. Выбор между позором и честью.
Он кивнул на два листа бумаги.
— Вы можете выбрать путь закона. Будет суд, громкий и показательный. Ваше имя смешают с грязью, семья лишится всего: титулов, имущества, положения в обществе. Ваши дети никогда не смогут поступить на государственную службу. Ваш род будет проклят на поколения вперед. Это будет долгий и мучительный путь позора.
Затем его взгляд переместился на второй лист.
— Или вы можете выбрать путь офицера. Путь чести. Полковник полиции Зайцев, верный слуга Империи, трагически погиб при исполнении служебного долга, не выдержав нервного напряжения после тяжелой и опасной работы. В этом случае, — агент кивнул на второй приказ, — ваша семья получит все почести. Посмертное награждение, пожизненную пенсию, которая обеспечит им безбедное существование. Ваши дети смогут гордиться своим отцом-героем.
Он замолчал. Все было сказано, выбор был очевиден. Выбор между адом для себя и своей семьи и адом только для себя одного.
— Выбор за вами, полковник, — повторил агент.
С этими словами он медленно развернулся и, не оглядываясь, пошел к двери. Его шаги были такими же бесшумными, как и его появление. Дверь тихо открылась и закрылась. И полковник Зайцев остался один.
Он сидел, не в силах пошевелиться, и смотрел на три предмета, лежавшие перед ним. Револьвер и два листа гербовой бумаги. Его приговор, спасение и финал жизни.
Трясущимися руками он потянулся к стакану и залпом допил оставшийся коньяк. Но алкоголь не принес облегчения. Лишь обжег горло и заставил пелену страха перед глазами на мгновение рассеяться, обнажив всю чудовищную, безвыходную реальность его положения. Он был мертвецом, вопрос был лишь в том, какой будет его смерть: позорной или героической.